Маленка Рамос – Тайна дома Морелли (страница 71)
Через несколько улиц от центральной площади, за перекрестком, где начинались симпатичные мощеные переулки, Элизабет торопливо мыла голову и готовилась к вечеру, означающему для нее начало новой жизни. Эйфория заполняла ее с головы до ног. Она вспоминала нежный взгляд Люсьена, который видела перед собой несколько часов назад, его страстный шепот, когда он просил Элизабет никогда не переставать любить его. Вдалеке послышалась скрипка, на этот раз это были музыканты в павильоне на площади. Она высушила волосы и нанесла макияж. Они с Джимом договорились, что она зайдет за ним сама. Они вместе вернутся в город, погуляют вдвоем по улицам, не обращая внимания на косые взгляды соседей и перешептывания. Она усмехнулась. Никогда прежде она не была так счастлива.
Осторожно отобрала вещи, которые собиралась надеть: платье по колено с очень женственным вырезом, любимое пальто. На шею намотала шарф цвета лавра, положила фен на полочку в ванной и сбежала по ступенькам в гостиную. Она уже взялась за дверную ручку, как вдруг почувствовала резкий спазм в низу живота, такой болезненный, что согнулась пополам и чуть не упала на колени, уперев руки в бедра. Приступ был почти невыносимый. Она напрягла все мышцы и обхватила руками низ живота, инстинктивно стараясь уменьшить боль, но почти не могла шевельнуться и даже вздохнуть. Что с ней? Она замерла. Уставилась на сумку – телефон обычно лежал внутри, но с ужасом обнаружила, что в спешке забыла его наверху.
– Боже! Что со мной?
Это единственное, что ей удалось произнести. Холодный пот заливал лоб, лицо и ключицы, выступая на коже мелкими ледяными каплями. Она задрожала. Неловко повалилась на ковер, прижав ноги к животу и обхватив колени дрожащими руками. Дыхание участилось. С ней происходило что-то плохое. Очень плохое.
В другом конце города, неподалеку от аптеки и лавки Кэтрин Вудс, Томми Нортон выронил пистолет тридцать восьмого калибра и только тогда наконец понял, что натворил. За его спиной Элен вопила так, что казалось, лопнут барабанные перепонки. «Что ты сделал? Что, что ты сделал?» – кричала она вне себя. Он, Томми, готов поклясться, что в дверях стояла марионетка. Что ему оставалось делать? Он помчался вниз и схватил пистолет. Он мамой клянется, жизнью своей клянется, что это была она! Вот почему он не сомневался, нажимая на курок. Глаза у него таращились, рот пересох, губы и щеки дрожали. В дверях лежал преподобный Роберт, из-под него растекалась лужа крови, а ниже плеча виднелось пулевое отверстие. Амелия Морелли выскочила из машины, визжа как сумасшедшая. Ее крики смешались с воплями Элен, которая, стоя на коленях перед Робертом, трясла его что было сил, чтобы он не засыпал и как минимум что-нибудь сказал.
– Что?.. Что ты сделал? Как ты мог?
– Так я же думал, что это… это…
– Боже! – истерически голосила Амелия. – Роберт! Роберт, ты меня слышишь? Любовь моя!
– Звони Ларку! – крикнула Элен. – Звони немедленно Ларку, и пусть высылает «Скорую помощь»! Черт бы тебя побрал, Томми! Он умирает! Звони Ларку!
Пойнт-Спирит – очаровательный городок. Там много добрых людей, много счастливых семей, которые создают вокруг себя атмосферу благополучия, гармонии и всего, что только можно пожелать. Мелкие дефекты, которые тщательно скрывает каждый житель города, не столь значительны, чтобы страдать из-за них остаток жизни. Вот о чем размышляла Кэтрин Вудс, тщетно пытаясь отыскать телефон. Она битых два часа приходила в себя после транса, потом два часа одевалась и сейчас, полумертвая от слабости, бродила по дому в поисках телефона, хотя была уверена, что все равно никому не дозвонится. Она слышала звуки праздника, гомон множества голосов, приветственные возгласы зрителей и обрывки мелодии, которая заполнила весь город, знаменуя собой открытие торжества.
Кэтрин предстояло доползти до двери, выйти на улицу, которая, по счастью, располагалась всего в нескольких метрах от крыльца, и добраться до павильона. Первым делом поговорить с Мэри Энн и Аланом. Рассказать, что видела, а главное – кем именно был Люсьен. Иначе говоря, кем он не был…
Первым грохот услышал Джим. Он был в гостиной у себя дома: прижав телефон к уху, беседовал с Артуром Вердиско, чей голос звучал, почти не умолкая. Вдали прогрохотал мощный взрыв. Джим подумал, что приближается гРоуз или кто-то запускает петарды, но в этот момент его разум и тело были настолько шокированы, что он не мог размышлять трезво. Он отстранил руку с телефоном от уха. Его собеседник притих: он также услышал грохот и терпеливо дожидался, чтобы Джим что-нибудь сказал или хотя бы как-то обнаружил свое присутствие.
– Я благодарен вам за проделанную работу, – сказал тот, растягивая слова. – Дайте мне несколько дней и возвращайтесь домой. А сейчас придется прервать наш разговор.
Детектив любезно простился и нажал отбой. Джим закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, затем направился к лестнице. Поднялся, наступая на каждую ступеньку медленно и осторожно, словно приговоренный к смерти преступник, которого ведут на эшафот. Тесный кабинет, где он хранил все свои бумаги, рабочий ноутбук и записные книжки, слабо освещала небольшая настольная лампа. Джим ее не включал. На столе лежала тетрадь. Он мог бы поклясться, что не прикасался ни к одной из этих тетрадей за все время, проведенное им в Пойнт-Спирите. Но какое значение имела сейчас такая мелочь? Он повернул голову и едва сдержал рвотный позыв. Схватился за край стола. Его тошнило. Стараясь удержаться на ногах, он ненароком задел тетрадь: она соскользнула со стола, упала на пол и открылась. От неожиданности Джима охватила внезапная паника. Он опустился на колени и склонился над тетрадью. Дрожащими пальцами подобрал ее с пола, поднес левую руку к сердцу. Самый подходящий момент, чтобы это наконец произошло. Сейчас у него будет инфаркт.
– Это был ты, Джим.
Он даже не повернулся. Знал, что Люсьен где-то рядом. Он чувствовал, как пахнут подошвы его ботинок, стоящих на ковре. Длинная худая тень упала на стену и заняла собой все пространство комнаты.
– Белый ребенок, рожденный от матери-мулатки со светлой кожей в ночь на двадцать третье июня, в день летнего солнцестояния. Ребенок со сверхъестественными способностями и безграничным могуществом… Но родители испугались, Джим. Они увезли тебя из Нового Орлеана, когда тебе было пять лет, и сделали все возможное, чтобы полностью забыть о твоем чудесном даре… Результат налицо… – не спеша произнес он. – Говорят, все дети видят то, чего не видят взрослые, но, когда родители то и дело твердят, что все это только кажется, наступает день, когда ребенок перестает что-либо видеть, не так ли? Этот великий дар, который носят в себе подавляющее большинство смертных, уничтожают с помощью здравого смысла и заурядной житейской логики. Однако твоим родителям пришлось расплачиваться сполна. Уж они-то знали, от чего отрекаются, Джим. Они не имели права тебя увозить. И все же я тебя нашел…
– Дело не в Элизабет… Не она в этом деле главная, – пробормотал Джим почти шепотом.
– Элизабет очень важна. В ней моя кровь, мои гены… Но она не владеет даром. Она женщина.
Дрожащими руками Джим перелистал страницы тетради. На первой странице – изображение женщины, подвешенной на потолочной балке; на второй – автомобиль, срывающийся со склона; мастерски нарисованная крупными штрихами марионетка бредет по улице; женщина стоит перед стариком, который рыдает и рвет на себе волосы.
– Боже… неужели я все это нарисовал? Быть такого не может…
Люсьен уселся перед ним на корточки и положил руку ему на колено.
– Переезд сюда разбудил твое подсознание, – продолжал он. – А меня от моего вечного сна разбудил Виктор с его примитивными суевериями и двойной игрой. Виктор клюнул на легенду, ходившую вокруг этого дома, он знал, что колдуны ошиблись, что меня случайно принесли в жертву. Я не был тем, кем считала меня Магали. Кое-какие способности у меня имелись, но не до такой степени, как она воображала. Когда меня инициировали, в меня проникли духи. Будь я тем, кого они называли маленький бокор, ничто не завладело бы моей душой, я лишь стал бы еще сильнее. Вот почему они меня уничтожили.
Джим неподвижно смотрел на него.
– Я понял: ты мой прадед, – тихо произнес он.
Призрак молча скривил губы.
– Как я тебе уже говорил, в Новом Орлеане я пустился во все тяжкие.
– А эти художества? Кто их автор?
– Разумеется, ты. Когда человек спит, перестает действовать защитный барьер, оберегающий в реальном мире. Во время сна подсознание превращается в энергетическую антенну. Твое шестое чувство или тонкое восприятие слишком мощно, чтобы полностью от него отказаться. Каждый образ, который ты наносил на бумагу, в точности воплощался в реальности. Я всего лишь сдерживал твои порывы. Нет ничего ужаснее бокора, вышедшего из-под контроля. Поверь: ты опасен. Твое желание придумать историю, твоя одержимость тем, чтобы все было как можно более правдоподобно, оттачивало каждую деталь. Твоя власть безгранична, Джим… Не скрою: я следил за тобой с восхищением. Моя роль невелика: я всего лишь предупреждал жителей города, которым твои создания наносили визиты. Я будто заново родился!
– Ты лжешь…
– Вовсе нет. Сам это знаешь, что не лгу. Сказал же тебе детектив: одни и те же данные в свидетельствах о рождении, смена фамилий… Твоя мать была моей внучкой, а бабка – дочерью. Но девочек было недостаточно, должен был родиться мальчик. Этот мальчик – ты, Джим.