Маленка Рамос – Тайна дома Морелли (страница 65)

Вопрос ее удивил. Она уставилась на Джима с набитым ртом и с трудом проглотила остатки оладушка.

– Я?! Ни разу…

– Черт побери, Элизабет! – его восклицание привлекло внимание посетителей, сидящих у них за спиной. Лоретта удивленно выгнула брови. Джим склонился к Элизабет и понизил голос: – Ни разу? Я у тебя что, первый? Ты серьезно?

– Ну да. Мне же всего шестнадцать, – ответила она с хитринкой.

– Не шути так.

– А почему тебе это важно?

– Теперь я чувствую себя еще старше.

Она засмеялась. Джим отодвинул тарелку. Аппетита как не бывало. Он наблюдал, как жадно поглощает она свой завтрак. Лоретта покосилась на них из-за стойки, в ответ Джим обворожительно улыбнулся. В голове его снова жужжал рой разъяренных ос, а Элизабет выглядела все более насмешливой. Стыдливость первых дней знакомства уступило место откровенности, которая имела свою негативную сторону. Джим пропал окончательно, и он это знал.

В памяти всплыл образ ее стройных длинных ног, укутанных простынями, и сердце забилось быстрее. Внезапно его ослепило, будто вспышка: он представил, как срывает с девочки пышную юбку и овладевает ею прямо здесь, на столе. Он затряс головой и отхлебнул кофе. Тут он заметил, что Элизабет держит вилку с насаженным на нее оладушком, перепачканным в шоколаде, целясь прямо ему в лицо.

– Открой ротик. Твои – с клубничным сиропом, но мои вкуснее.

Джим машинально подчинился. Он проглотил вязкую массу и вытер губы салфеткой.

– Пока ты была скромницей, все было проще, – вздохнул он.

– Мне сложно завязывать дружеские отношения, к тому же недавно у меня умерла сестра. И все-таки я не дура. Когда я пришла к тебе в тот первый день, мне было ужасно неловко, но в первую очередь из-за страха, что ты меня прогонишь. Известный человек, кто знает, что у него за жизнь… Фотографии ничего не отражают. У тебя на них вечно самодовольный вид.

– Надо же. Спасибо, мисс.

– Но даже юная девушка типа меня кое о чем догадывается, – сказала она, подняла глаза и посмотрела на него жестким, злым взглядом. – Ты не из тех, кто умеет скрывать. Тебе известно про это?

Какая все-таки невероятная перемена! Когда же эта малышка истратит наконец все стрелы, заготовленные против него? Вызывающий взгляд, кокетливые ужимки, нежные слова и, разумеется, уверенность, которая с некоторых пор отличала ее поведение. Нет, дело не в Люсьене. Сейчас не было слышно никакой обволакивающей музыки, не было ничего колдовского или сверхъестественного, что могло бы повлиять на ее поведение. Просто Элизабет утратила всякий страх и стыд. Чистая Катрина, да и только.

– Знаешь? – повторила она. Джим машинально кивнул, представляя, как Элизабет сидит у него на коленях, и чувствуя сильнейшее возбуждение. – А, Джим?

– Да, разумеется. Мама мне часто про это говорила.

– Твоя мама? Надеюсь, мы с ней когда-нибудь познакомимся.

Джим допил кофе.

– Родители умерли, когда я был ребенком. Так что будет сложновато.

– Ого. Мне очень жаль.

Он был рад, что разговор – пусть и ненадолго – поменял русло. Элизабет поправила волосы и встала, собираясь в туалет. Джим искоса наблюдал, как качнулась ее пышная юбка, как красиво двигались узкие бедра, когда она пересекала помещение кафе. Заметил он также, что Лоретта следит за ними, как хищная птица. Подойдя к столику забрать грязные тарелки, она бросила на него испытующий взгляд и отвернулась. По правде сказать, Джима мало волновало, что подумает Лоретта про их разговор, если она вообще что-нибудь услышала. Куда больше заботило то, как скрыть явные признаки возбуждения, вызванные чередой сладострастных образов, наводнивших голову. Он заметил, что Элизабет возвращается, но даже не взглянул в ее сторону. Это была вынужденная мера. Он сосредоточенно уставился на панель телевизора, дожидаясь, пока она снова сядет за столик.

– Я хочу пойти с тобой, – начала она с ходу. – К тебе. «Нет» в качестве ответа меня не устраивает. И плевать на твое морализаторство, а заодно и на то, что скажет мама, если заметит, что нас нет дома.

Впервые за весь разговор она покраснела. Перед Джимом снова была невинная девочка, которая пряталась у нее внутри. Джим посмотрел на нее с любопытством. Перехватив его взгляд, она опустила глаза. Ее руки лежали на столе, а еще он заметил, как вздрогнула ее нога, повинуясь трепету тела. На мгновение он пожелал, чтобы Люсьен и вправду имел отношение к тому, что произошло, – тогда бы он мог спокойно обвинить его в собственном выборе, а также и в самых разнообразных глупостях, которые роились у него в голове…

– Ладно, – коротко ответил он.

Элизабет подняла голову, ее глаза блеснули. Она собиралась что-то ему сказать, но Джим попросил счет и поспешно поднялся.

– Идем, Катрина, – окликнул он ее. Он немедленно откроет ей всю правду, и пусть она сама принимает решение. Будет что будет. – А по дороге я тебе кое-что расскажу. Возможно, ты увидишь нашу ситуацию под другим углом.

– А если не увижу?

– Тогда я пропал. Уйду в монастырь. Мы, мужчины, слабы.

47

Было раннее утро, но Кэтрин уже проснулась. Лежа в кровати, она рассматривала узоры на потолке. В комнате стояли сумерки. Перед тем как лечь спать, она задернула занавески, и бледный осенний свет, сочившийся сквозь щель, позволял отчетливо видеть четыре опоры, на которых держался потолок, и цветочный орнамент, украшавший их вдоль всей длины. В глубине души она обожала эту кровать – старинную, благородную, Лоррейн говорила, на ней спала какая-то королева. Кэтрин обожала старину. Предметы девятнадцатого века в течение многих лет были для них с мужем настоящей страстью, и сейчас, в своем теперь уже одиноком жилище, она бережно хранила эти реликвии: кровать, обтянутые атласом стулья, зеркала в тяжелых рамах, классический фарфор, картины в изысканном обрамлении, перламутровые шкатулки, внутри которых хранилось совсем немного ценных вещиц.

Благородство, изящество изгибов, древесина каштана или черешни успокаивали Кэтрин, принося ощущение надежности и покоя. Она часто размышляла о том, что новое поколение не умеет ценить мелочи, отдает предпочтение минимализму – отсюда безликая атмосфера их домов, соответствующая поверхностному восприятию жизни. Она полагала, что в плане впечатлений мир не претерпел ни малейшей эволюции, скорее наоборот, а в своих мечтах и дремотных видениях видела себя рожденной в иную эпоху, когда деталям уделяли куда больше внимания, не говоря уже о неспешных беседах, пространных письмах или просто прогулках в тишине.

Ее жизнь подходила к концу, и она это знала. Ей было слишком много лет, и ее биологические часы неумолимо подходили к отметке, которая ожидает каждого. Она закрыла глаза и прислушалась к далеким звукам, которые доносились извне. Она представила себе площадь, полную рабочих, которые расхаживали туда-сюда со своими инструментами, а заодно и острую тревогу, отравлявшую воздух каждый год за день до открытия праздника.

Как ей хотелось почувствовать себя лучше! Если бы у нее перестали болеть ноги, она бы отправилась вместе со всеми на площадь послушать оркестр классической музыки, приглашенный мэром, о котором сообщали афиши, украсившие весь Пойнт-Спирит. Затем она ненадолго задремала, размышляя о Лоррейн, о Дэнни Колемане, о семье, терзаемой беспокойным духом. В этот миг она ощутила жар. Вначале запылали щеки, затем жар распространился по всему телу, предупреждая о неизбежном.

Странное видение завладело ею, парализовав все мышцы, не давая шевельнуться в продолжение нескольких секунд, которые казались бесконечными и почти безнадежными. Такое случалось редко, но она всегда была начеку. Она никому про это не рассказывала. Кто бы поверил, что в мире и правда бывают ясновидящие? Но именно такой она и была. Она сомкнула веки так плотно, что заболели глаза. В ушах тяжело, низко гудело, голову пронзили болезненные спазмы, от которых испуганно трепыхалось сердце. Дыхание участилось, жар во всем теле сменился холодом. Она вспотела. Тело дрожало, когда же ей наконец удалось приподняться и сфокусировать взгляд, комнаты уже не было, а она сама сидела на чужой кровати.

Видение было ярким, гораздо ярче, чем те, к которым она привыкла. Она огляделась и поняла, что находится в комнате Лоррейн. Увидела худую фигуру, которая поспешно шагала по коридору. Она знала, что, если к ней прикоснуться, окажешься внутри голограммы. Ее пальцы затеряются среди бликов и оттенков света, и она пройдет картинку насквозь. Понимание было таким отчетливым, что она встала и двинулась вслед за фигурой. Она отлично знала этот дом. В конце коридора располагалась кухня, чуть в стороне – гостиная и чудесное трюмо с зеркалом, которое она сама подарила Лоррейн за несколько месяцев до ее гибели. Ночная рубашка достигала щиколоток, Кэтрин шла босая. Лоррейн сидела на диване, сумрачный взгляд был полон недоумения, казалось, она страдает. Губы ее беззвучно шевелились, словно нашептывали жалобы или мольбы.

– Что с тобой случилось?.. – Это был не вопрос, заданный в воздух, – это был вздох отчаяния.

Войдя в гостиную и притулившись в уголке, Кэтрин заметила, что позади подруги стоит высокий человек в элегантном костюме, с виду – старинном. Он стоял неподвижно, слегка склонившись к Лоррейн. Это был еще молодой мужчина в самом расцвете сил. Большие, чуть продолговатые карие глаза, густые волосы того же оттенка, крупный рот с пухлыми, выразительными губами. Физиономия, как показалось Кэтрин, выдавало в нем человека, принадлежавшего к хорошей семье. Но почему-то все вместе отталкивало. Это был призрак, неприкаянный дух, которого несколько дней назад она обнаружила у себя в комнате. Все тот же аромат цветов, та же энергия, грозная и древняя. Вне всяких сомнений, это был он, и сейчас она видела его во всей красе. Интересно, а он ее видит?