Маленка Рамос – Тайна дома Морелли (страница 20)

– В комнате был мужчина, Алан, – произнес Джим, он остановился посреди спальни, сложив на груди руки. – Стоило ему нас увидеть, как дверь захлопнулась перед нашим носом. Это не бред, не коллективная галлюцинация – или как вы, врачи, такое называете. Этот парень стоял перед Мэри Энн и улыбался.

– Где моя дочь?

– Не беспокойся, Мэри: она с Амелией в гостиной, – отозвался Алан.

– Я нормально себя чувствую, – сказала она, приподнимаясь. – И хочу ее увидеть. А еще мне нужно принять душ и одеться. Но главное, я должна знать, что с девочкой все хорошо.

– Я тебе помогу, – сказала Карлота.

Джим силился привести свои мысли в порядок. Вокруг сестер хлопотал Алан, все еще крайне взволнованный и испуганный. Мэри Энн по-прежнему горько плакала: ей было жаль себя. Было очевидно, что сознательно она не участвовала в этой загадочной встрече и теперь чувствовала себя беспомощной, не способной противостоять тому, чего не понимала ни она сама, ни кто-либо другой.

Чуть позже, в гостиной, сцена по-прежнему выглядела странно: Алан ни на шаг не отходил от Мэри Энн, Карлота нервно барабанила ногтями по столу, а Роберт, запрокинув голову, прижимал к носу платок, который дала ему Амелия.

– Надеюсь, таблетки ей больше не понадобятся, – вздохнула Амелия. – Какое счастье, что Алан с нами. Сестра в самом деле чувствует себя лучше. Каждый раз, когда она встречает это существо, у нее случается приступ паники. Сейчас ей подобного не вынести.

– Долго же они разговаривают… – заметил Джим.

– Иногда простая беседа помогает лучше всяких таблеток, Джим, – отозвался Роберт, низким голосом напомнив популярного телеведущего.

– Мистер Аллен, – Элизабет посмотрела Джиму в глаза. – Я хотела вам показать библиотеку отца. Пойдемте?

Джим улыбнулся.

– Разумеется, мисс, с превеликим удовольствием.

Они пересекли первый этаж и вошли в просторную комнату, уставленную стеллажами с книгами. Джим украдкой наблюдал за девушкой. Разумеется, она позвала его вовсе не за тем, чтобы показывать эти в самом деле бесценные книги. Перед ним была одна из частных коллекций, которая в другой момент поглотила бы его с головой на долгие часы. Но только не после того, что произошло, и не рядом с этой девушкой.

– Мне жаль, что я тебе соврала, – прошептала Элизабет. – Но тетушки никогда бы не отпустили меня с тобой познакомиться. С тех пор как умерла сестра, они носятся со мной как с хрустальной вазой. Мне сложно куда-нибудь вырваться одной.

Лицо девушки, освещенное тусклым светом люстры, выглядело до крайности опечаленным, она явно раскаивалась из-за этой досадной оплошности, которая для Джима не имела ровным счетом никакого значения.

– Тебе не стоит ни в чем себя винить, Элизабет. Я все понимаю, мне тоже когда-то было шестнадцать. Я лишь немного растерялся, но в твоем поступке нет ничего предосудительного.

Элизабет подошла ближе. В этот миг Джима осенило: он объехал весь мир, но лишь здесь, в этом затерянном в глуши городишке, обнаружил наконец истинное воплощение своей Катрины: Катрина в джинсах и розовой майке, Катрина с чудесными каштановыми волосами, отливающими золотом. А эти изумрудные глаза! Он вспомнил зловещий силуэт рядом с ее матерью, и у него перехватило дыхание.

– У меня кое-что есть для тебя, – прошептала она и бережно взяла его за руку. – Прошлой весной мы нашли на чердаке письмо. Мы с Пенни часто там играли. Тетушки о нем не знают, и мне бы не хотелось, чтобы они его видели.

– А почему ты решила показать это письмо мне? – спросил он, рассматривая листок пожелтевшей бумаги.

Она опустила глаза и пожала плечами.

– Сама не знаю. А разве с тобой такого не случалось: вроде бы должен что-то сделать, а зачем – непонятно? Мне кажется, тебе надо его прочитать. Быть может, ты единственный, кто поймет значение всех этих слов.

Джиму страстно хотелось обнять ее, защитить, но он сдержался. Элизабет почти касалась его плеча. Она не догадывалась о сильнейшем впечатлении, которое производило на него все, что было с ней связано.

«Глупенькая Катрина, – подумал он, – если бы ты знала, какой властью надо мной обладают твоя красота и печаль».

– Твое доверие – большая честь для меня, – в конце концов проговорил он. Все его чувства были поглощены юным очарованием Элизабет. Он сунул листок в карман и тыльной стороной руки прикоснулся к ее щеке. – Я прочитаю письмо сегодня же вечером и скажу, что о нем думаю.

Сдержанная обстановка библиотеки и скупой желтоватый свет, падавший девушке на лицо, делали ее похожей на призрака.

– Если хочешь знать, я не боюсь этого человека, – призналась Элизабет. Она оперлась о массивный деревянный стол, на котором также лежали книги, и вздохнула. – Он не желает нам зла. Но иногда меня пугает то, что я чувствую.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне кажется, он на кого-то очень злится. Вчера вечером я многое от тебя скрыла. Вдруг ты решишь, что я чокнутая, а мне не хотелось производить на тебя плохое впечатление. Но, после того что случилось сегодня у нас дома, тебя, надеюсь, не испугает, если я кое в чем признаюсь.

– Честно говоря, – откликнулся Джим, – я и сам почему-то подумал, что ты от меня что-то скрываешь.

Девушка прикусила губу и попыталась осознать все то, что в этот момент проносилось у нее в памяти. Затем с достоинством вскинула голову, и в ее красивых, все еще детских глазах вспыхнул недобрый огонек, плохо сочетавшийся с нежным обликом.

– Мама испугана. Она считает, что этот человек охотится за ее дочерьми. Она винит его в смерти Пенни, потому что несколько раз видела его возле кроватки, когда Пенни спала. Я никогда не относилась к этому всерьез и постаралась не выглядеть испуганной, когда на похоронах мать сказала, чтобы я держалась от него подальше. Я думала, что эти истории со временем забудутся, пока сама его не увидела. И это был не единственный раз.

– Ты рассуждаешь как взрослый человек. Мне бы хотелось, чтобы ты была со мной откровенна, Элизабет.

Панцирь, который до поры до времени скрывал ее чувства, стремительно таял. Губы ее задрожали.

– Я знаю: случится что-то плохое. Я знала про это, когда умирала сестра. И еще раньше – в тот день, когда увидела этого человека в саду над лилиями. Он зол, очень зол. Понятия не имею, на кого он злится. У него внутри лютая ненависть, Джим. И все же я уверена: причина этой ненависти – не мы. Сестра умерла от лейкемии, и он знал, что она умрет, когда увидел ее в кроватке. Поэтому он являлся, следил за ней. Уверена, что после ее смерти, после того как ее закопали на кладбище, это существо нарочно поджидало меня в саду.

– Оно с тобой разговаривало?

Повисла напряженная пауза.

– Элизабет, он пытался с тобой заговорить? Он сказал тебе что-нибудь?

Джим пытался разобрать выражение ее лица, но видел только щеки, покрасневшие от переполнявших ее чувств. Он сделал шаг, взял Элизабет за руку и крепко сжал, словно желая чувствовать ее еще ближе.

– Пенни его любила… Она рассказывала про этого человека, когда еще никто не знал, что нас ждет, даже мама. Она напевала песенку, когда качалась в саду на качелях. Как-то раз она призналась, что этой песенке ее научил грустный человек и, когда она ее пела, ему было приятно. Он выглядел чуточку более счастливым, и Пенни это нравилось. Она всегда говорила, что этого человека прислал папа, чтобы он за нами присматривал. Но она ошибалась. Он был здесь еще до нас…

– Ты мне так и не сказала, удалось ли тебе с ним пообщаться, – напомнил Джим.

Элизабет вздохнула и машинально коснулась его пальцев.

– Я видела, как он плачет, – ответила она. – А потом все как-то спуталось. Я думала, что сплю и вижу сон, но он действительно стоял у окна. Он горько рыдал и что-то бормотал. Тихо, едва слышно. А потом внезапно умолк, и лицо исказила ненависть. «Их боль за мою боль», – вот и все, что он сказал. И исчез.

13

Услышав на другом конце телефонной линии дрожащий голос шерифа Ларка, Алан сразу понял: что-то произошло. И, скорее всего, произошло что-то скверное. Старик был так встревожен, что потерял обычную уверенность в себе. Он не стал объяснять, почему доктор Фостер понадобился ему так срочно. Все знали, что Ларк – человек непростой. Так было с тех пор, как он овдовел. Вечно чем-нибудь раздражен. Хотя Алан понимал, что раздражение – всего лишь маска, за которой шериф пытается скрыть печаль или одиночество. Он давно уже заметил это свойство в людях ранимых, хрупких. Особенно если они потеряли друзей или близких. Спасаясь от одиночества, Ларк с головой уходил в работу. Вначале ему помогал Томми Нортон, парень из большого города, решительный, влюбленный в свое дело, к тому же приятный в общении. Затем появилась Элен Дункан, женщина внушительных габаритов, отважная и мужественная, как сержант кавалерии. Родственников в Пойнт-Спирите у Элен не было, и она проводила в участке много часов, что саму ее нисколько не волновало. Ее умений и сноровки хватало, чтобы сработаться с неуживчивым шерифом. Кое-кто в шутку поговаривал, что ей даже передались ужимки Ларка: его манера посматривать искоса, склонность к крепкому словцу, когда что-то его не устраивало. Но, несмотря на все, жители Пойнт-Спирита симпатизировали Ларку и вот уже много лет чувствовали себя в безопасности. Все знали старого шерифа, все его уважали. Ему прощали его едкий и временами склочный характер, охотно его терпели и даже по-своему любили.