Максин Чан – Восьмая личность (страница 76)

— Это три.

— То есть?

— Ты сказал, два чувства, а назвал три.

— А. Ну, наверное, тут главным образом бессилие.

— Вот так и Алекса себя чувствует, только ее чувства в сто раз сильнее. Слушай свой контрперенос. Это лучший из всех твоих инструментов, если не считать твой мозг. Не забывай, можно прочитать горы книг и считать себя невероятно умным и проницательным мастером интерпретаций, но в конечном итоге именно подлинные чувства и контрперенос наполняют смыслом работу. Дают прямой результат, открывают окно в подсознание пациента.

Пауза.

— Послушай, неспособность Алексы контролировать свое желание и свою жизнь — это нравственная проблема. Кто-то скажет, что ее патология носит политический характер. Ты должен добиться, чтобы она осознала это.

Приходит официантка с нашей водой. Ставит два стакана и наполняет их.

— Что бы вы хотели заказать? — спрашивает она, доставая ручку и блокнот.

— Краба, — отвечает Мохсин. — Две порции.

— Хорошо, — говорит она и уходит.

— Так что ты говорил?

— Ты должен добиться, чтобы она осознала свою патологию.

— Согласен. Но когда я оказываюсь лицом к лицу с Долли, самой младшей из ее личностей, я иду на попятный. Она такая уязвимая.

— И как это тебя характеризует? Твоего внутреннего мальчика? Может, есть вещи, которые нужно проработать именно тебе?

Я киваю, соглашаясь.

— Я тоскую по Кларе и почти не вижусь с матерью, — говорю я, и от печали мое горло сжимает спазм. — А теперь еще Моника хочет ребенка.

— Великолепное трио.

Я опять киваю, потягивая пузырящуюся воду.

Мохсин накрывает мое запястье ладонью.

— Ты подавлен. Переполнен.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь, опасаясь вызвать раздражение у Мохсина. Вместо этого я лезу в свой «дипломат» — я отвлекаюсь, чтобы унять свою боль.

— Алекса оставила мне вот это в регистратуре перед моим отпуском, — говорю я, подавая ему тонкий конверт из манильской бумаги.

«Мистеру Говоруну,

Я нарисовала это для вас. С любовью, Долли».

Мохсин улыбается.

На первом рисунке орангутанг. Штриховой рисунок большой, небрежный, но чрезвычайно точный. Он сделан янтарным карандашом и почти идеально изображает раскачивающуюся обезьяну. Длинная шерсть развевается, руки крепко сжимают две свисающие лианы. Я обращаю внимание на выражение крайней сосредоточенности на лице орангутанга, в частности в его глазах. На втором рисунке гиббон, он опять изображен с потрясающей детализацией. Его жилистая рука тянется к чему-то очень похожему на толстую веревку. На третьем — макака-резус и ее малыш. Мать и ребенок сидят на корточках, их ладони открыты, они обнимают друг друга. Хотя рисунок не такой детальный, как орангутанга и гиббона, он нравится мне больше всего. Думаю, это из-за моего глубокого уважения к психологу Гарри Харлоу и его наблюдениям за проволочными суррогатными матерями, к его открытиям, которые изменили наши представления о природе любви.

— А она талантливая, эта младшенькая. Творческая личность, — говорит Мохсин, кладя рисунок матери и ребенка поверх двух других.

— Эти рисунки символизируют ее утрату, — говорю я, — в частности матери.

— Ясно. А что насчет ее мачехи, Анны?

— Я предложил Алексе попросить ее о помощи с лекарствами.

— Хорошо. Ты мог бы даже запланировать телефонный разговор с Анной.

— Думаешь? А не подвергнет ли это риску доверие между мной и Алексой?

— Гм, возможно. Тогда просто имей этот план в виду.

Я представляю, как Алекса прижимается к проволочной суррогатной маме-обезьяне и вдруг понимает, что ее бросили к волкам.

— Послушай, никто не говорил, что это легкая работа, — говорит он, возвращая мне конверт.

— Знаю.

— И есть более легкие способы зарабатывать себе на жизнь.

— Вероятно.

Мохсин расслабляет галстук и откидывается на спинку.

— Вмешательство действительно необходимо, — говорит он. — Очисть свой разум. Рано или поздно тебе придется принимать решения. Весь этот конфликт с Моникой, он вторгается в твою работу и благополучие. Если не хочешь еще одного ребенка, так ей и скажи. Если хочешь, тогда вперед. Но постарайся все уладить. Навести свою мать. Пойми, чего ты хочешь. Касательно Алексы: ты в сговоре с ее неврозом, позволяя ей своими действиями выражать подавленные желания. Сбор улик и рискованное поведение — все это надо прекратить. Она повторяет модель жестокого обращения, и ей нужно освободиться от этого клуба и всех, кто с ним как-то связан. Пока она вовлечена во все это, она остается во времени травмы, а не в реальном времени. Вдохнови ее на то, чтобы она оборвала все контакты. И побыстрее.

Я молчу.

— Значит, еще больше вмешательства.

— Именно.

Глава 58. Алекса Ву

— Я так рада, что вы вернулись! — восклицаю я.

Он откашливается.

— А Раннер совсем не радовалась, — говорит он, глядя на маленькую дырочку на моем чулке над коленкой. — И Паскуды тоже. Они передали мне список тех способов, какими они хотели бы причинить мне вред.

— Знаю, — говорю я, кладя ногу на ногу. Мне стыдно. — Я наблюдала из Гнезда.

Он изумленно смотрит на меня. Думаю, ищет ответ на вопрос, кто я такая сегодня или, вероятно, нет ли поблизости Раннер.

— Ты наблюдала? — спрашивает он.

Я киваю.

— У меня болела голова, и Раннер дала мне отдохнуть. Но я не знала, что она будет такой злобной с вами, так что прошу прощения.

Он ждет.

— А такое часто случается, что ты ведешь себя как сторонний наблюдатель?

Его вопрос удивляет меня.

— Все не так просто, Дэниел, — защищаюсь я. — Иногда я слишком вымотана или шокирована, чтобы что-нибудь делать. И от переключений у меня болит голова. Да и ваш отъезд расстроил меня, так что Паскудам пришлось взять власть.

— Ясно.

Молчание.

— И какой же ты была? — спрашивает он.

Я тихо зеваю.

— Уставшей, — говорю я.

— Проблемы со сном?

— Есть немного, — говорю я, поглаживая подвеску из розового кварца у себя на шее. Онир, несмотря на усталость, очень хочет завладеть Телом. — Я просыпаюсь около трех ночи и не могу заснуть.

«Я больше всех скучала по нему, — молит Онир. — Выпусти меня».