Максин Чан – Восьмая личность (страница 71)

— Это удар под дых, — говорю я, опуская глаза.

— Но это все так.

Я оглядываюсь по сторонам, посетители бара улыбаются и танцуют. Они не подозревают о том, что происходит всего в миле от них. О доме, набитом девочками, как банка — сардинами; о комнате с розовыми кроватями, похожими на кусок мыла; о порочных камерах; о красном саронге и сосновом шесте; о плюшевых зверятах; о жужжащем вентиляторе; о кошке.

Меня злит то, что единственное, что я люблю, единственное, что у меня на самом деле получается хорошо, будет использовано, чтобы изобличить человека по самому уродливому сценарию.

«Есть ли другой способ привлечь его к ответственности, такой, который не требует, чтобы я фотографировала ранимую одиннадцатилетнюю девочку?»

От беспомощности меня охватывает паника — то же самое я чувствовала, когда оставалась дома наедине с отцом. Я пряталась в кладовке, в ванной, за шторами или под своей кроватью. Но он всегда находил меня. Он считал своим долгом знать обо всех моих тайниках.

«Ты должна помочь ей», — шепчет Долли.

«Она права», — говорит Раннер.

Пауза.

— Ладно, — соглашаюсь я, — но на этом все. Как только у нас будут фото, мы сразу идем в полицию.

Элла улыбается и сжимает мою руку.

— Кстати, — говорю я, — Грейс оставила мне сообщение. Сказала, что не смогла с тобой связаться. Тебе, Элла, надо присматривать за ней. Заботиться о ней. Отвечать на ее звонки.

Элла закатывает глаза.

Улей забирает наши пустые стаканы.

— Еще две, — заказываю я.

Глава 53. Дэниел Розенштайн

Мы летим над заливом острова Антигуа. Я у окна, Моника, к сожалению, посередине, а в кресло у прохода втиснул свое громоздкое тело какой-то раздраженный тип, которому, кажется, жарко. Я замечаю, что его подлокотник поднят. Его толстая нога вползает в личное пространство Моники, как язык густой ядовитой жидкости в каком-нибудь низкобюджетном кинофильме.

«Будь добрее», — говорю я себе, доставая из кармашка на сиденье впереди экземпляр «Нового психотерапевта».

Моника расстегивает ремень безопасности и встает. Тип сдвигается на несколько дюймов, чтобы пропустить ее. Меня возмущает, что он увидит ее попку.

«Ну, давай», — мысленно подстрекаю я его.

Но он отводит взгляд, смотрит на очередь к туалету, растянувшуюся по проходу. Моника оказывается шестой. Я гляжу в маленький иллюминатор. Мне видны огоньки жизни внизу, дороги острова образуют изящные световые цепи.

Я поворачиваю дефлектор над сиденьем Моники, и мои плечи обдувает приятный ветерок. У меня на шее красная подушка «Темпур». Сняв коричневые мокасины, я замечаю маленькую дырочку на большом пальце. Это результат вчерашних долгих прогулок. Вчера был День подарков[32] — я еще не пришел в себя от признания Моники, что она хочет ребенка, — мы бродили по острову в основном в полном молчании, в то время как рыбаки тащили гигантские сети с барракудой и черным тунцом. В глубине души таилось сожаление о том, что нет елки, индейки, клюквенного соуса и рождественских украшений. Приверженность традиции заявляла о себе покалыванием в груди.

— Почему ты не хочешь еще детей? — спросила она.

— Я этого не говорил, — ответил я.

— Но ты не хочешь. Я это вижу.

Мы еще немного прошли в молчании.

— Я старый, — наконец сказал я.

— Ты боишься, — резко произнесла она.

— Может, и боюсь, может, то, что я потерял Клару и воспитывал Сюзанну один, оказалось для меня слишком тяжелым грузом. Это так плохо, что я боюсь? Что я всерьез воспринимаю свою роль родителя?

— Сюзанна была уже взрослой, когда умерла Клара. Все дело в том, что ты считаешь, будто был не очень хорошим отцом. И еще в твоем отце.

— Мне было нелегко, — сказал я. Во мне нарастало раздражение. — А при чем тут мой отец? Ты к чему ведешь?

— К тому, что ты изо всех сил стараешься не быть им. Не натворить того, что натворил он.

— И? — В моем голосе прозвучало напряжение.

— И ты не он. Ты — это ты.

— Я небезупречен, как и он, — сказал я. — И я устал. Я стар.

— И циничен, — процедила она.

Я взял ее за руку, но она поспешно выдернула руку.

— Между прочим, если ты не готов иметь еще одного ребенка, — предупредила она, — это может стать камнем преткновения.

— Я понимаю, — сказал я.

Естественно, она хочет ребенка. А почему бы ей не хотеть?

Как я понимаю, в какой-то период жизни такое желание появляется у большинства женщин. Расширившиеся возможности их тел открывают двери для, вероятно, самых чудесных и неизведанных событий в их жизни, для целого фейерверка эмоций при виде своего первого ребенка. Эмоций, для выражения которых нет подходящих или достаточно сильных слов.

Я мысленно улыбаюсь, вспоминая, как в молодости было легко представлять детей. Как Клара прижимала меня к дереву, задирала юбку и требовала, чтобы я ласкал ее. В те годы мы были полны оптимизма (и сексуального рвения), а также многообещающей готовности, которой управляет левая часть мозга и которая заставляет верить в то, что любовь позволяет все. Но прожитые пятьдесят пять лет затормозили меня.

Я закрываю глаза, пытаясь мысленно увидеть Монику, новорожденного малыша и себя самого — все трио. Малыш плачет, Моника ходит взад-вперед по проходу; час спустя, вымотанная и раздраженная, она взглядом говорит мне: пора поменяться местами. Я надеваю слинг — защелкнули, затянули — и начинаю ходить взад-вперед. В глубине души я сожалею, что нельзя закинуть ребенка на багажную полку, которая заглушила бы ее или его вопли, и спокойно почитать «Нью-Йоркер» или послушать подкасты, скачанные прошлым вечером.

Идея, что мы с Моникой станем родителями, не кажется мне правильной. А мысль о браке вызывает ощущение, будто мне на лицо положили подушку и будто моя грудь разрывается от нехватки воздуха. Одних людей паника приводит к религии, других к добровольческой работе, третьих к отчаянию. Я предпочитаю избегать событий, меня не прельщает перспектива новых утрат и конфликтов, потому что я и так много настрадался с Кларой и отцом. С Кларой — когда она лежала в больнице, а потом покинула меня. С отцом — когда он делал еще один глоток виски.

Я небрежно пролистываю «Новый психотерапевт», заполненный книжными обзорами и рекламой для профессионального развития, и останавливаюсь на статье о трансгенерационной травме. Словно по заказу. Мужчина под шестьдесят с бледной кожей и рубленым подбородком держит на руках малыша. Заголовок гласит: «Наследие утраты: почему взаимодействие с нашим прошлым формирует будущее». Малыш розовый и пухлый. Зефирный подбородок и единственный зуб. У него в руке желтый силиконовый прорезыватель. Отец смотрит прямо на меня, и я, оказавшись в небе, ближе к богам, задаюсь вопросом, а не решила ли вселенная послать мне сообщение — пожилой отец, наследие утраты, — чтобы я лишний раз не услышал от Моники: «Это может стать камнем преткновения».

Захваченный этой идеей, я достаю из кармана куртки черный маркер и рисую усы над губками малыша, потом добавляю бороду. Личико сразу же приобретает злобные, завистливые черты. На нежном персиковом лобике я рисую перевернутый крест — знак сатаны. Я испытываю настоятельную потребность изуродовать это лицо и одновременно вспоминаю Клару. Как она страдала, когда у нее на третьем триместре беременности случился выкидыш и она потеряла нашего нерожденного мальчика. Которого мы решили назвать Джоэлем. У нее были осложнения. Высокая температура. Я нашел ее на полу ванной, она тряслась в холодном поту и выла. А я смотрел на ее пустое тело и чувствовал себя одиноким и испуганным.

После его смерти она уже не стала прежней. Утрата въелась в нее и вызывала всевозможные виды соматических болей. В том, что Клара заболела раком, я винил его, малыша Джоэля, потому что он отказался бороться за жизнь. Мне же надо было на кого-то возложить ответственность. Обвинить кого-то. Сердиться на кого-то. Я сделал козлом отпущения его, малыша Джоэля, потому что я нерелигиозен и мне легче было направлять свою ярость на мертвого.

Дети; я больше их не хочу.

Моника возвращается на свое место, и я прячу рисунок. Пухленький малыш исчезает. Она накидывает на плечи свитер. Рядом с ней мучающийся от жары грузный тип достает из сумки, убранной под сиденье впереди, огромную упаковку «Дорито» со вкусом чили. Он разрывает пакет и изящным жестом отправляет треугольный чипс в рот, а потом медленно жует. Он облизывает палец, испачканный в кораллового цвета пыли со всякими Е-добавками, и протягивает пакет Монике.

— Нет, спасибо. — Она улыбается. — Я сыта. — Она похлопывает себя по животу.

Она смотрит на меня печально, с тоской. Ее желание велико. Ее мучительная жажда иметь ребенка отдается у меня в душе.

Она вполоборота поворачивается ко мне и пытается поцеловать меня в губы.

Я улыбаюсь с плотно сжатыми губами.

— Подвинься чуть-чуть, — говорю я, отворачиваясь и доставая маску для глаз. — Мне тесновато.

Моника пристально смотрит на меня.

— Да пожалуйста, — язвительно говорит она.

Она потрясенно отворачивается, ее лицо угрюмо и лишено нежности.

Глава 54. Алекса Ву

— Значит, ты справишься? — спрашивает Джек. Его сумки стоят у двери в студию.

— Еще бы! — говорю я, радуясь тому, что он снова доверяет мне и поручил самостоятельно заниматься делами целую неделю.

— Серьезных съемок нет, только домашние дела, — говорит он. — Я оставил папку в твоем компьютере: счета, которые нужно оплатить, телефоны, по которым нужно позвонить. Не подведи меня, Алекса.