Максин Чан – Восьмая личность (страница 63)

— Я дам ей твой номер, — говорю я.

— Позвони мне из аэропорта.

Щелк.

Я подхожу к осколкам стекла, разлетевшимся как части одного целого; какие-то из них прячутся под креслом. Веником я заметаю осколки на совок, ради безопасности стараясь собрать все до единого, и размышляю над тревожными воспоминаниями Алексы. Кто контролировал Тело, когда ее насиловал Тип в сером костюме?

Я оставляю секретарше записку, в которой прошу ее связаться с Алексой и передать той телефон Мохсина. Пытаясь успокоиться, я качу свой перегруженный чемодан к двери. В голове, как заезженная пластинка, звучит: «Все будет хорошо, все будет хорошо».

Глава 46. Алекса Ву

Я понуро иду по территории «Глендауна». Язык во рту словно обжаренный, моя гордость разорвана в клочья. Обитатели, накачанные прописанными им препаратами, ведут себя как зомби: шаркают, что-то бормочут себе под нос, дергают себя за одежду. Сегодня я одна из них. Напичкана химией. Рот онемел. Голова как воздушный шарик. Проблески истерии напоминают мне, что я всего в двух шагах от душевного расстройства. Я смотрю на стену из розового кирпича. Одинокий дрозд поднимает черное крыло.

«Я хочу домой», — ноет Долли, ее крохотные пальчики отекли и стали непослушными от взрослой дозы препарата.

«Не беспокойся, — говорю я, идя через лужайку к тропинке, — мы сейчас идем домой. Позже Онир позвонит Джеку и скажет, что мы снова заболели и должны соблюдать постельный режим».

«Снова?» — спрашивает Онир.

«Снова», — отвечаю я.

«Нельзя постоянно отлынивать от работы под предлогом болезни, — сурово говорит она, — он тебя уволит».

«Кому какое дело?» — говорю я.

Окна «Глендауна» кажутся мне неспящими глазами, которые смотрят на меня бдительно и спокойно, и по спине пробегает неприятный холодок. Я устремляю взгляд на угрожающе полные дождя тучи и выхожу за пределы территории.

Еду на метро.

Иду пешком.

Всю дорогу до дома меня преследует «Тупица».

Эта «Тупица» держится рядом со мной как тень, до того момента, когда я поворачиваю ключ в двери — Паскуды настаивают, чтобы я поднялась по лестнице. Достала из-под кровати лезвие, которое уже ждет меня.

Я наблюдаю, как расходятся в стороны края знакомого красного разреза.

«Глубже», — настаивают Паскуды, добавляя в мою коллекцию странного оружия серебряный нож для конвертов.

Глава 47. Дэниел Розенштайн

Моника с наслаждением проводит время в потребительском рае, а я устроился на сером пластмассовом стуле подальше от гомонящей толпы в терминале номер пять. Достав телефон, я звоню в регистратуру.

— Приемная доктора Розенштайна.

— Это я, — говорю я. — Я оставил вам записку.

— Я видела. Я отправила ей голосовое сообщение.

— Хорошо. Если она не перезвонит до конца дня, езжай к ней.

— Все в порядке?

Я вздыхаю.

— Почти.

Пауза.

— Ой, звонила ваша дочь. Я сказала ей, что вы на пути в аэропорт.

— Она оставила сообщение?

— Нет.

— Все дочери такие, — говорю я.

— Вот такие они, дочери, — соглашается она.

Я представляю, как она поднимает брови и закатывает глаза.

— Увидимся через пару недель, — говорю я.

— Приятного отдыха, — говорит она.

Напротив меня садится худой молодой мужчина. У него тонкие, как у пианиста, пальцы, которые крепко сжимают белый полиэтиленовый пакет с журналами и бутылками воды. У него доброе лицо, но под глазами темные круги. Утомление лежит морщинами на его щеках. Я замечаю, что куртка ему мала, а брюки — велики в талии.

Он смотрит на наручные часы — его колени плотно сжаты, — затем переводит взгляд на часы над головой, затем на стойку регистрации. И повторяет все эти действия.

Наручные часы, настенные, стойка регистрации.

Наручные часы, настенные, стойка регистрации.

Мне хочется успокоить его — я помню времена, когда мне было чуть за двадцать, и именно тревога, мучившая меня в тот период, и стала вероятным поводом к тому, что я начал пить.

До того как стать алкоголиком, я увлекался ограничением в еде. Страдая умеренной анорексией в юношеском возрасте, я значительную часть дня занимался тем, что подсчитывал вкусные пирожные и булочки, аккуратно разложенные в витринах кафе, однако есть их себе не позволял. Еще я взвешивал каждую порцию еды, вымеряя хлопья или посыпку к ним до последнего грамма. Голодание позволяло мне противостоять той тоске, что владела мной. А вот пристрастие к выпивке свидетельствовало о подчинении этой тоске. Это пришло позже, после того как я уехал из дома. Я дал себе разрешение напиваться, и это стало парадоксальным бунтом против многолетних лишений, что мне приходилось терпеть дома. Мое желание быть любимым было сравнимо с таким же желанием дикого животного; и я ощущал своего рода пинок по заднице каждый раз, когда мой отец осуждал меня за все попытки быть мягким, нежным мальчиком — он называл это «девчачьим поведением». Что делать, если дикое животное рычит, получив пинок? Дать ему еще одну порцию выпивки.

Нервный молодой человек поднимает голову и обнаруживает, что я рассматриваю его сжатые колени. Я быстро отворачиваюсь — взгляд устремляется к кофейной карусели. Я не хочу усугублять его тревогу. Мне интересно, куда он едет. И встречает ли его кто-нибудь в пункте назначения. И есть ли у него хороший психиатр.

Сам я оказался за границей, только когда мне исполнилось семнадцать. До этого я вместе с родителями ездил по туристическому пакету, где все развлечения находились на территории клубного отеля. Сейчас я понимаю, насколько наивны мы с родителями были, твердо веря, будто вечерние фуршеты и выступления шансонеток и фокусников — это самые интересные мероприятия.

В течение дня отца можно было найти в клубе, где он вместе с другими мужчинами пил, разговаривал или играл в дартс. Если я приходил ближе ко времени чая, он уже напивался до такого состояния, что у него краснели щеки, а речь становилась бессвязной.

«Вот он, — говорил он, с силой ударяя меня в плечо, — мой мальчик-девочка, который так любит распускать нюни. Что, пришел срубить еще деньгу?»

Он швырял мне десятку, пока другие мужчины от души хохотали, поддерживая его в этой жестокости. Я презирал отца, когда он был пьян. Однако я часто думал, что оскорбления можно вытерпеть, если это дает возможность сбежать от него на какое-то время и потратить его деньги на развлечения или на сладости. Я тогда ошибался, говоря себе:

«Я никогда не стану таким, как он».

Вынырнув из воспоминаний, я вдруг вспоминаю о звонке Ветерана. Меня опять охватывают угрызения совести из-за того, что я не поговорил с ним. Я быстро принимаю решение позвонить ему, когда я немного отдохну, и уделить ему максимум своего внимания.

Я беру телефон и набираю Сюзанну.

«Привет, это Сюзанна. Сейчас я не могу говорить, поэтому оставьте сообщение, и я перезвоню вам».

— Привет, это я. Зарегистрировались на рейс. Мы с Моникой летим за границу. Я позвоню тебе, когда мы доберемся до гостиницы. Люблю тебя.

Щелк.

Подняв голову, я вижу, что ко мне идет Моника. Вымотанная, но явно довольная, она падает на стул рядом со мной и ставит на пол пакеты с покупками. Неожиданно ее улыбка, легкость ее присутствия приносят мне облегчение.

— Пошли, — говорит она, как возбужденный ребенок.

Глава 48. Алекса Ву

— Уже второй раз за этот месяц.

— Извини, я отработаю на следующей неделе, — от нашего имени говорит Онир. Она держит телефон перед лицом, на подбородке у нее вскочил новый прыщ.

— Ты была у врача? — раздраженно спрашивает Джек, пытаясь скрыть свое возмущение.

— Да, — лжет она.

— И?

— Тонзиллит, — говорит она.

Молчание.