Максимилиан Жирнов – Именем Революции (страница 46)

— Знаете, как у нас говорят? Рожденный ползать — уйди со взлетной полосы! — я не удержался от ехидного смешка. — Вряд ли это поймет тот, кто не держал в руках ни штурвала, ни ручки управления.

— Вас не разберешь. Вы то ли шутите, то ли всерьез говорите, — брови шерифа сдвинулись к переносице. — Проще надо быть.

Я отставил пустую чашку:

— Обязательно. В следующей жизни, может быть.

— Вот об этом я и говорю. Ну, идем. Поезд не будет ждать.

Мы вышли на улицу. Хмурые тучи нависли над городком. Дождь прекратился, но в воздухе висела мелкая противная взвесь. В такую погоду лучше не летать. Поезд куда надежнее.

Железнодорожная станция — монументальное ярко-желтое здание с колоннами располагалось на соседней улице. Мы дошли до него за пять минут.

— Зачем такому маленькому городку настолько огромный вокзал? — я не скрывал удивления. — Здесь бы и небольшой постройки хватило.

— Скоро сам узнаешь, — задумчиво произнес законник. — Да где же он?

— Вокзал? — я не удержался от шутки. — Да вот же, перед нами! Как его можно не заметить?

— Да нет, — отмахнулся шериф. — Таможенник. Джош всегда был пунктуальным.

Мой провожатый так и не появился. В конце концов шериф выругался и, широко шагая, направился к билетной кассе.

— По-моему, я и сам могу оплатить проезд, — заметил я.

— У вас есть деньги?

Я пошарил по карманам:

— Сто долларов. Вы меня не обыскивали, Нелиган вообще не заинтересовался моими карманами.

— Он ворочал совсем другими суммами. Откуда у тебя деньги?

— Выиграл спор, кто лучше летает — я или главный испытатель компании «Кертисс». Ведущий инженер усомнился в моих способностях. Зря.

— В компании «Кертисс» плохие пилоты?

— Я этого не говорил. Не сомневаюсь: они лучшие. Только боятся заглянуть за горизонт, выжать из машины все, на что она способна и даже сверх того. Поэтому-то инженеры не знают полных возможностей собственных творений, а в американских руководствах куча ограничений. Да у нас строевые летчики могут больше ваших испытателей. Для того, кто сумел освоить И-16, все остальные самолеты будут не сложнее велосипеда.

Шериф пожал плечами, но не стал продолжать спор, а подтолкнул меня в сторону кассы.

— Вам куда? — спросил пожилой кассир.

— До Сиэтла.

— На дневной поезд, — вставил шериф.

— Место спальное или сидячее? Первый, второй или третий класс?

— Второй, сидячее, — шериф хлопнул меня по плечу. — Ехать всего шесть часов. Найдешь, на что потратить деньги.

— С вас четыре доллара восемьдесят центов.

Я взял бумажный билет и направился в зал ожидания, в отгороженный закуток где, как мне показалось, было меньше народа.

— Куда⁈ — шериф схватил меня за руку. — Ослеп, что ли? Или по-английски читать не умеешь? Это для «цветных». Табличку не видишь?

И все же я, поймав на себе несколько шокированных взглядов, заглянул в закуток для «людей второго сорта». Простые, грубо обструганные деревянные лавки вместо лакированных скамеек, кран с водой да отхожее место «дырка в полу» лучше всяких слов говорили об истинном отношении к тем, на чьих плечах поднялась Америка.

Молодой негр, увидев законника с револьвером на поясе, шарахнулся в сторону. Но шериф лишь снисходительно посмотрел на темнокожего юношу.

— Знает кошка, чье мясо съела. Все они — потенциальные преступники. Едут в машине латинос и негр. Кто за рулем?

— Не знаю… Белый, наверное?

— Разумеется, белый. Полицейский, ха-ха!

Расизм шерифа возмутил меня до глубины души.

— Я не видел среди бандитов Нелигана ни одного негра.

— Это другой уровень. Сложные схемы не для таких как они, — шериф ткнул пальцем в сторону закутка для «цветных». — Ударить по голове исподтишка, ткнуть ножом на темной улице — это все, на что способны черномазые и латиносы. Пусть себе сидят в загонах и не высовываются. Для их же собственного блага.

Я хотел высказать шерифу все, что думаю и о нем, и о его оголтелом расизме, но по громкой связи объявили прибытие поезда на Сиэтл. Наверное, оно и к лучшему. Ссориться с представителем закона в чужой стране — полный идиотизм.

Мы вышли на перрон. Вместо пыхтения и чавканья паровоза со стороны южной горловины станции послышалось мелодичное курлыканье. Мимо нас, постукивая колесами, проплыл тепловоз — сверкающий, серебристый, обтекаемый. Прямо авиалайнер. Под стать ему были и вагоны. Узкие прямоугольные окошки напоминали самолетные иллюминаторы.

Кондуктор проверил мой билет и разрешил заходить в вагон. Но я пока остался на перроне.

Шериф протянул мне руку на прощание. Я немного поколебался, но все же пожал ее. В конце концов, он не виноват в предрассудках общества. Мы расстались хорошими друзьями. Надеюсь, Джек Прендергаст вспомнит меня когда-нибудь добрым словом.

Поезд оказался чистым, уютным, с мягкими сиденьями. Как-никак, второй класс — что-то вроде нашего купе. Вежливые и опрятные проводники разносили еду и напитки. Один такой молодой человек в отутюженной форме наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Вы же советский летчик, верно? Тот, что перелетел к нам через полюс?

— Откуда вы знаете?

— Газеты читаю. Ваш портрет… вместе с прекрасными летчицами — на первых страницах. Не хотите чаю или кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда я скажу вам вот что: в хвосте поезда есть вагон со стеклянным куполом. Вы можете пойти туда и наслаждаться прекрасными видами. Уверен: в России такого нет. Вы получите ни с чем не сравнимое наслаждение.

Я последовал совету проводника и прошел в хвост. Вагонов третьего класса мне так и не попалось: то ли в этом поезде их не было вовсе, то ли их прицепили ближе к тепловозу — чтобы гул дизеля и выхлопные газы не мешали состоятельным пассажирам. Бедняки же перебьются и так. Вот такая капиталистическая логика.

Я поднялся под купол и сел на свободное место. Но едва я вытаращил глаза и приготовился к высшим наслаждениям, как обещал проводник, как меня тронул за руку человек средних лет в очках-блюдцах с толстыми стеклами. Из-за них лицо казалось плоским, словно нарисованным на чертежном ватмане. Сейчас он скажет, что я — советский летчик…

— Вы ведь советский летчик? — выпалил незнакомец, тыкая пальцем в газету с моей физиономией. — Можно взять у вас автограф?

Он сунул мне ручку, и я расписался на полях, как умел. Два раза.

Тут же началось светопреставление.

— Советский летчик? — это выкрикнул, наверное, каждый пассажир. И пассажирка.

Ко мне рванулись все пассажиры со всего поезда — слух о героическом летчике разнесся молниеносно. Получить заветную подпись желали мужчины в пиджаках и рабочих костюмах, женщины в платьях, брюках и, по новой моде, джинсах в знак свободы и равенства с сильным полом. Продирались сквозь толпу юноши и девушки, подростки; детишки тянули ко мне тетрадные листки. Я старался никого не обидеть. От моего поведения зависел престиж Родины.

Под конец неожиданной встречи с американским народом я пожалел, что у меня нет факсимиле. Действительно: шлеп-шлеп — и все довольны. Это я шучу так — плоско и неудачно. На деле же мне было приятно такое отношение американцев к достижениям моей страны.

— Откуда вы так хорошо знаете английский, мистер Вихорев? — спросил меня молодой человек с бакенбардами.

— Учил в порядке самообразования. Не водку же в свободное время пить? Вот язык и пригодился. Вот этот.

И я высунул язык. В вагоне, казалось, от хохота вылетят стекла.

Сверкнула вспышка фотоаппарата. А вот это нехорошо… но что поделать — неизвестный репортер, сделав черное дело, применил технику ухода и маневрирования и мгновенно скрылся из вида.

Наконец людской поток иссяк. Я, потирая руку, сел на свое место и принялся смотреть сквозь прозрачные стенки купола. Вот бы такое внедрить в России с ее красотами! Надо будет сказать Поликарпову… может, шеф на короткой ноге с наркомом путей сообщения?

К концу дня я понял: в США железные дороги — самый настоящий культ. Культ станций, вокзалов — они почему-то носят название «депо», рельсов, паровозов, тепловозов, вагонов, машинистов, стрелочников и проводников. Магистрали — в том числе скоростные, здесь тянутся через всю отнюдь не маленькую страну, а поезда на местных ответвлениях собирают пассажиров с небольших городков, поселков и деревень. Все казалось мне продуманным и логичным.

Но чего я пока не знал, так это того неочевидного факта, что я, как ни удивительно, наблюдаю закат железных дорог США.

Много лет спустя я вновь попал в Америку с официальным визитом. От полумиллиона километров путей осталась примерно половина, занятая исключительно грузовыми перевозками. Пассажирское движение пришло в упадок. По стране курсировали всего несколько поездов и те принадлежали государственной компании. Огромные, монументальные вокзалы закрыли, переделали в торговые центры или снесли.

Я тогда спросил, что случилось. Оказалось, американцы пересели на самолеты и автомобили. Никто не хотел ездить на поездах — это было медленнее, чем на самолете и не так удобно, как на своей машине. В конце концов США превратились в страну ржавых рельсов. Заброшенные пути, пустые насыпи, рухнувшие мосты стали неотъемлемой частью американского пейзажа.

Но пока все выглядело прилично. Железные дороги цвели и пахли. Поезд мчал меня к Сиэтлу, я любовался лесами, озерами и горами, разглядывал архитектуру вокзалов, станции и разъезды, восхищался мощными локомотивами. Все выглядело вполне пристойно. Лишь один раз капитализм раскрыл звериную, полную ядовитой слюны, пасть и показал зловещий оскал.