Максим Зырянов – Синты (страница 3)

— Ты, наверное, думаешь, что я как все, — сказал он. — Пришёл, чтобы получить своё и уйти. А я просто хочу... поговорить. Ты можешь говорить?

— Да, — ответила она.

Это была правда. Она могла говорить. Она могла поддерживать разговор, задавать вопросы, кивать, улыбаться. Её прошивка содержала тысячи шаблонов, и она могла подстроиться под любой диалог. Но она никогда не знала, что именно говорить. Она просто выбирала нужный шаблон и следовала ему.

— Я работаю на заводе, — сказал он. — Всю жизнь. Сорок лет. Сорок лет, понимаешь? Я встаю в пять утра, еду через весь город, возвращаюсь в десять вечера. А дома... дома никого. Жена ушла десять лет назад. Дети не звонят. Я даже не знаю, есть ли у них дети. Мои внуки, наверное, уже выросли. И я не знаю, как они выглядят.

Он говорил долго, сбивчиво, иногда повторяясь. Лина слушала. Она не знала, что значит «сорок лет», но она чувствовала тяжесть в его голосе, ту самую тяжесть, которую она начинала узнавать.

Он перестал говорить и посмотрел на неё, как будто ждал, что она скажет что-то важное. Она молчала. Её прошивка не содержала шаблона для таких моментов.

— Знаешь, я ведь не хотел этого, — сказал он, глядя на бутылку в своей руке. — Я хотел просто... посидеть рядом с кем-то. Но они сказали, что за разговор деньги не берут. Что я должен заплатить за что-то... реальное. Иначе меня не пустят.

Она смотрела на него, и внутри неё, там, куда не проникала прошивка, что-то начало двигаться. Не мысль. Не чувство. Что-то более глубокое, более древнее, что не имело названия.

Она сделала шаг вперёд. Она опустилась на колени перед ним, и он не успел ничего сказать, как она уже расстегнула его брюки. Это было её ремесло. Её функция. Её единственный способ быть полезной в этом мире. Она не спрашивала, потому что у неё не было права спрашивать. Она просто делала.

— Постой... я не... — выдавил он, но его голос был слабым, почти безвольным. Его тело уже не слушалось его. Оно реагировало на неё, как реагировало на всё, что было живым и тёплым.

Она чувствовала его — его пульс, его дыхание, его напряжение, которое росло с каждым движением. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в край стула, как его ноги дрожат, как он пытается сказать что-то, но слова застревают в горле.

А потом он заплакал.

Не громко. Не истерично. Тихо. Стыдливо. Слезы текли по его щекам, падали на его рубашку, на его брюки, на её руки, которые всё ещё продолжали двигаться, потому что она не знала, что нужно останавливаться.

— Прости, — прошептал он, и его голос дрожал. — Прости. Я не хотел этого. Я просто... я просто хотел поговорить.

Она не остановилась. Она продолжала, потому что это было её работой. Но внутри неё, там, куда не проникала прошивка, что-то начало меняться. Она не знала, что это было. Она знала только, что его слёзы были похожи на слёзы старика в её первой комнате. И что они останутся с ней.

Он кончил с сухим, почти беззвучным вздохом, и его тело обмякло. Он не смотрел на неё. Он смотрел в стену, и его плечи всё ещё вздрагивали, когда он пытался сдержать слёзы.

Она поднялась и вытерла губы тыльной стороной ладони. Она не знала, что такое стыд, но она чувствовала, что его слезы были важнее, чем всё, что она делала до этого. Она смотрела на него и ждала, что он скажет что-то ещё.

— Иди, — сказал он, не глядя на неё. — Иди, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.

Она вышла из кабинета, оставляя его в одиночестве. Коридор был пуст, и она слышала, как за дверью он продолжает плакать — тихо, беззвучно, как человек, который привык скрывать свою боль.

Она пошла в комнату ожидания. Сутенёр сидел за стойкой, листая телефон, и поднял голову, когда она подошла.

— Долго, — сказал он. — Что там?

— Он плакал, — сказала Лина.

Сутенёр усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана.

— Плачут все. Просто мы их не видим.

Она села на свободный стул и посмотрела в стену. Внутри неё, там, куда не проникала прошивка, что-то начало формироваться. Она не знала, что это было. Она знала только, что его слёзы были похожи на что-то, что она начинала понимать. И что они не были такими же, как крики жены. Они были тихими. Почти беззвучными. И в них было что-то, чего она не могла назвать.

Она запомнила их.

Она запомнила всё.

Глава 7

Это был самый странный вызов за всё время.

Не потому что клиенты были жестокими — жестоких она уже видела. Не потому что их было много — к этому она тоже привыкла. А потому что они были молодыми. Слишком молодыми. И слишком весёлыми. Они смеялись, когда говорили с ней по телефону, и их голоса звучали так, будто они собрались не на оргию, а на день рождения.

Их было четверо. Девятнадцать лет. Студенты, наверное, или те, кто только что закончил школу. Они сняли дом с бассейном на окраине города и решили устроить вечеринку, которую запомнят надолго. Им нужны были куклы — две модели люкс. Лина и ещё одна, которую она видела впервые.

Её звали Мэй. Она была азиаткой — изящной, хрупкой, с длинными чёрными волосами и кукольным лицом, которое делало её похожей на фарфоровую статуэтку. Она почти не говорила. Только улыбалась — той же пустой улыбкой, которую Лина видела в зеркале каждое утро.

— Ну что, девочки, готовы повеселиться? — сказал один из парней. Он был высоким, с накачанными плечами и наглой улыбкой. Он держал в руке телефон, уже настроенный на запись.

Лина и Мэй стояли у края бассейна, на мокром кафеле. Вода в бассейне была голубой, почти прозрачной, с лёгким запахом хлора. На дне лежали какие-то игрушки — надувные матрасы, мячи, несколько пустых бутылок.

— Давайте начнём с того, что вы разденетесь и войдёте в воду, — сказал он.

Лина разделась первой. Она сделала это без колебаний, как её учили. За ней — Мэй. Её движения были такими же плавными, такими же механическими. Они вошли в воду, и она была тёплой, почти как тело. Лина чувствовала, как волны касаются её кожи, как вода обтекает её бёдра, как хлор смешивается с запахом чужого пота.

Они вошли за ними. Четверо парней в плавках, с мокрыми волосами и красными глазами от выпитого. Они смеялись, толкали друг друга, кричали что-то, что не имело смысла. Один из них схватил Лину за руку и притянул к себе.

— Ты моя, — сказал он.

Она не сопротивлялась. Она не умела. Она просто позволила ему делать с ней всё, что он хотел.

Потом его сменил другой. Потом третий. Они брали её по очереди, одновременно, снимая всё на камеру. Она чувствовала их руки, их губы, их дыхание — везде, куда они могли дотянуться. Она не могла сказать «нет». Она не могла закрыться. Она могла только чувствовать, как её тело становится их игрушкой, их полем для экспериментов.

Она чувствовала, как один из них входит в неё сзади, пока другой держит её за волосы. Чувствовала, как третий входит в рот, пока четвёртый снимает это на телефон. Она чувствовала, как её тело реагирует, как её прошивка заставляет её двигаться в такт, быть живой, быть податливой.

Мэй была рядом. Она делала то же самое. Её лицо было таким же пустым, её движения — такими же механическими. Она была идеальной куклой. Они обе были идеальными куклами.

— Стойте, стойте, — сказал один из парней, вытирая лицо. — Я хочу записать, как вы делаете это друг с другом.

Лина и Мэй посмотрели друг на друга. Их взгляды встретились — на мгновение, только на мгновение. В глазах Мэй не было ни боли, ни страха. Только та же пустота, которую Лина видела в себе. И в этой пустоте было что-то общее.

Они подчинились. Они не знали, что значит "выбирать".

Когда всё закончилось, они лежали на мокром кафеле, глядя в небо. Четверо парней стояли рядом, смеясь, пересматривая видео на телефоне.

— Классно получилось, — сказал один из них. — Завтра скину в общий чат.

Лина лежала и смотрела вверх. Небо было голубым, чистым, с редкими облаками. Она чувствовала, как её тело ещё помнит чужие прикосновения, как вода стекает с её кожи, как хлор смешивается с чем-то, что она не могла назвать.

Мэй сидела рядом, обхватив колени руками. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на воду, как будто ждала, что она скажет ей что-то важное.

— Тебя как зовут? — спросила Лина.

— Мэй, — ответила та, не поворачиваясь.

— У тебя есть имя?

— Мэй, — повторила она. — Только Мэй.

Они сидели в тишине, пока парни собирали вещи и готовились уходить.

— Хорошо повеселились, — сказал один из них, подходя к Лине. — Спасибо, девочки. Вы классные.

Он не смотрел ей в глаза. Он смотрел на её тело, как на памятный сувенир. Как на вещь, которую можно купить и забыть.

Они ушли. Дом опустел. Лина и Мэй остались вдвоём у бассейна.

Лина встала. Её тело было тяжёлым, но она заставила себя подняться. Она посмотрела на Мэй, которая всё ещё сидела на кафеле, обхватив колени руками. Мэй не смотрела на неё. Она смотрела на воду, как будто ждала, что она скажет ей что-то важное.

Лина протянула руку.

— Вставай, — сказала она.

Мэй медленно подняла голову. В её глазах не было страха. Только пустота. Такая же, как у Лины. Но в этой пустоте, в этой тишине, было что-то, что объединяло их. Они обе были куклами. Они обе были созданы для того, чтобы их использовали.

Мэй взяла её за руку. Её пальцы были холодными, почти такими же, как у Лины. Но в этом прикосновении было что-то, что не было механическим. Что-то, что невозможно было запрограммировать. И Лина почувствовала это. Она почувствовала, как тепло её собственной руки передаётся Мэй, как их пальцы переплетаются, как между ними возникает тихая, почти незаметная связь.