Максим Власов – Мастер слова (страница 12)

Он взял куртку. Вышел из автобуса.

На набережной было по-прежнему серо, влажно, холодно. Октябрь не изменился за те три часа, что Гиркин провёл в автобусе. Река за оцеплением несла мутную свинцовую воду, и от неё тянуло сырым осенним холодом.

Он остановился. Достал блокнот. Написал:

«Соколов. Что было не так: я не мог контролировать Лагутина. Это риск, который мог стоить дорого. Но всё прошло правильно — повезло, и Лагутин оказался человеком, у которого совесть не умерла полностью. Но я не знал этого заранее. Во всяком случае, есть ещё и инстинкт самосохранения, который в таких ситуациях призывает быть осторожнее, когда что-то говоришь.

Что было правильно: найти настоящее требование. Не формальное — человеческое. Он хотел быть услышанным. Не системой — человеком.

Что запомнить: иногда самое важное, что может сделать переговорщик — это не убедить, не договориться, а создать условие для того, чтобы два человека увидели друг в друге людей. Это редко случается. Но когда это происходит — всё остальное решается само».

Он закрыл блокнот.

Кравцов подошёл сзади. Встал рядом. Несколько минут стоял молча, смотря на реку.

— Его осудят, — сказал Кравцов. — Лет восемь, не меньше. Статьи серьёзные.

— Знаю.

— Рейдерство никто расследовать не будет.

— Знаю.

Они помолчали.

— Ты доволен? — спросил Кравцов. Не с иронией — по-настоящему спросил.

Гиркин думал. Долго, честно.

— Все живы, — сказал он наконец. — Это хорошо. — Пауза. — Всё остальное — нет.

Кравцов кивнул. — Такая работа.

— Да, — сказал Гиркин. — Такая.

Они ещё немного постояли. Потом Кравцов ушёл — у него было много дел. У него всегда было много дел. Гиркин остался.

Он смотрел на реку и думал о том, что чувствует первый раз так ясно и так полно.

Я тушу пожары.

Я хорошо тушу пожары. Я, наверное, один из лучших, кто это делает. Но пока я тушу один — рядом начинаются два новых. Потому что причины — не в людях, которые поджигают. Причины — в том, что горит само по себе. В том, что система устроена так, что производит Русланов и Соколовых с механической регулярностью. Доведённых людей. Людей, у которых не осталось легальных способов быть услышанными.

Я не могу изменить систему. Я переговорщик, не политик. Я работаю с последствиями.

И это — важная работа. Честная работа. Но она медленно съедает что-то внутри. Потому что чтобы быть хорошим переговорщиком, нужно понимать этих людей. Понимать Руслана, понимать Соколова. А когда понимаешь — трудно не видеть, что они не монстры. Что это — обычные люди в невозможных обстоятельствах.

И что невозможные обстоятельства никуда не денутся.

Он достал телефон. Позвонил Анне.

Она ответила на третьем гудке.

— Виктор?

— Привет, — сказал он. — Как ты?

— Нормально. — Пауза. — Ты видел новости? Там что-то на Нагатинской...

— Видел, — сказал он. — Всё хорошо. Закончилось.

— Ты там был?

— Да.

Молчание.

— Виктор, — произнесла Анна. Не с упрёком — с той усталостью, которая бывает у людей, живущих рядом с чужой работой слишком долго. — Ты поел хоть что-нибудь?

— Нет ещё.

— Приезжай. Я сварю суп.

Он помолчал.

— Анна, — сказал он. — Прости.

— За что?

— За то, что ты никогда не знаешь, где я и что происходит.

Долгая пауза.

— Я знаю, где ты, — сказала она тихо. — Ты всегда — там, где плохо. Это я знаю.

Он не нашёл ответа.

— Приезжай, — сказала она. — Суп остынет.

— Еду, — сказал он.

Это было время, когда Анна ещё жила с ним. И проявляла заботу, которую он ценил.

Через три недели после дела Соколова Гиркин узнал приговор: восемь лет. Часть 1 статьи 206, часть 1 статьи 222, статья 119. Суд не нашёл смягчающих обстоятельств.

Встречи с Лагутиным не было — Кравцов попробовал, ему вежливо отказали. Не по злому умыслу — просто не было механизма, через который такую встречу можно было организовать. Процедуры для такого не существовало.

Рейдерство никто не расследовал. Это Гиркин знал с самого начала.

Он прочитал об этом в короткой заметке в интернете. Потом закрыл ноутбук. Встал. Подошёл к окну.

Погода за окном была мрачная. Стало теплее, но было по-прежнему сыро.

Он стоял и думал. Не о Соколове конкретно — о чём-то большем. О том рисунке, который складывается за двенадцать лет. О том, что каждый кризис, который он разрешал, был симптомом чего-то, что он не мог разрешить. Как врач, который лечит боль, но не может добраться до опухоли.

Переговорщик, работающий с кризисными ситуациями — это не решение проблемы. Это управление её последствиями. Я стал мастером последствий.

Мне нужно туда, где есть шанс работать с причинами.

Он позвонил Кравцову.

— Андрей Сергеевич, мне нужно с вами поговорить.

— Когда?

— Завтра. Если можете.

Пауза.

— Могу. — Ещё пауза. Кравцов умел слышать то, что не было сказано. — Это тот разговор, который я ожидал?

— Наверное, — сказал Гиркин.

— Хорошо, — сказал Кравцов. — Приходи в десять.

Разговор с Кравцовым занял двенадцать минут.

Не из-за того, что было мало слов. А из-за того, что в таких случаях слова не нужны в большом количестве. Два человека, которые работали вместе много лет, понимали друг друга быстро.