Максим Винарский – Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей (страница 58)

Биосфера Земли существует уже около четырех миллиардов лет, и большую часть этого громадного времени планету населяли лишь микроскопически малые одноклеточные существа. Сначала прокариоты – не обладающие оформленным клеточным ядром бактерии и архебактерии. Позже к ним присоединились протисты – тоже одноклеточные организмы, но несколько более крупные и к тому же обзаведшиеся ядром. Амебы, инфузории, эвглены, малярийные плазмодии – имя им легион.

Почти все эти мельчайшие обитатели Земли потенциально бессмертны. Их жизненный цикл – это сравнительно короткий промежуток времени между двумя клеточными делениями. Из одной амебы получаются две и расползаются в разные стороны, а трупа нет, никто не умер, ни тебе траурных венков, ни похоронного оркестра. Конечно, амеба может погибнуть, если окажется в токсичной среде или ее проглотит хищная инфузория. Но смерть не является для нее единственным неизбежным концом.

Дарвинистическое объяснение того, как, когда и почему возникла смерть – ужасная, неотвратимая, – предложил еще в конце позапрошлого века наш старый знакомый Август Вейсман. Он рассуждал так{448}. Смерть, конечно, зло, но зло необходимое, возникшее на определенном этапе эволюции вслед за появлением многоклеточных организмов. Они устроены гораздо сложнее, чем одноклеточные, а чем сложнее организовано живое существо, тем сильнее его тело подвержено старению, изнашиванию. Больше того, клетки многоклеточных становятся специализированными. У бактерий и протистов каждая клетка-организм на все руки мастер. Она должна уметь все делать сама: и пропитание найти, и от врагов спастись, и поделиться надвое, когда настанет время. В многоклеточном организме царит узкий профессионализм, каждый тип клеток занят только одним делом. Многим из них просто не нужно жить вечно. Они постепенно отмирают, и с их гибелью организм неуклонно дряхлеет. Настает момент, когда он перестает размножаться и, согласно неумолимой логике естественного отбора, становится вреден для популяции. Состарившаяся особь отнимает часть ресурсов у молодых и плодовитых сородичей, поэтому сохранять ей жизнь было бы, как выразился Вейсман, «совершенно нецелесообразной роскошью». А значит, смерть возникла как эволюционное приспособление, очищающее жизненное пространство от отживших свой век старцев. Она – такая же адаптация, как панцирь черепахи, ловчая сеть паука, рыбий плавник. Ничего дьявольского, ничего злонамеренного. И да, смерть – это благо, если взглянуть на нее с точки зрения не особи, а популяции. У естественного отбора просто не было резона наделять вечной жизнью многоклеточные организмы, иначе мир наш переполнился бы болезненными и дряхлыми существами, «коптящими небо» и уже неспособными ни на что дельное.

Пожалуй, единственное явное исключение из этого правила – человек, у которого старые, вышедшие из репродуктивного возраста индивиды не утрачивают ценности для популяции. Практически во всех известных культурах старики пользуются уважением как носители мудрости и традиций, как главы родов и кланов. В дописьменные времена именно они выполняли важнейшую функцию связи между поколениями, храня историческую память своего племени или народа. Они же оказывают большую помощь в воспитании детей. Мне нравится определение того, что такое «человек», предложенное неким остроумным автором, имени которого я не знаю. «Человек, – сказал он, – это единственное животное, которому известно, кто его бабушка и дедушка». Очень точно подмечено. У подавляющего большинства животных, даже с развитой заботой о потомстве, связи между родителями и детьми прерываются после того, как молодняк начинает самостоятельную жизнь. А у людей семейные связи поддерживаются на протяжении трех-четырех поколений, от прадедов до правнуков. Решительно у Homo sapiens состарившиеся индивидуумы вовсе не делаются бесполезными нахлебниками, объедающими собственных сородичей{449}. Но поздно, поезд давно ушел, и смерть, возникшая как способ избавиться от престарелых особей, останется навеки с нами. Существование «полезных стариков» не в силах изменить этот прискорбный факт.

Вошедшая в поговорку эфемерная жизнь мотыльков и поденок – тоже продукт эволюции. Нам по-человечески жалко насекомых, обреченных умереть после одного-двух дней (иногда всего полутора часов!) полета, но мы и в этом должны увидеть определенный биологический смысл, а не садистский «каприз природы». Смысл существования взрослой крылатой поденки состоит в размножении. Спаривание, откладывание яиц, смерть. Отдав свой долг природе, поденка погибает, потому что больше ни для чего не нужна. Зато личинка этого насекомого может жить месяцы и даже годы в реке или озере, и для нее короткий предсмертный полет становится как бы триумфальным завершением жизни, воздушным апофеозом. Взрослые поденки не знают кризиса среднего возраста и старческой немощи, словно следуют принципу live fast, die young. Рекордсменом в этом отношении является другое насекомое, так называемая семнадцатилетняя цикада (Magicicada septendecim), живущая в Северной Америке. Ее жизненный цикл продолжается от 13 до 21 года, в среднем 17 лет (очень много для насекомых!), но большую часть этого времени цикада проводит в стадии личинки под землей. Достигнув половозрелости, она выберется на поверхность, но ее взрослая жизнь продлится до обидного мало, всего пару-тройку недель.

Итак, смерть, которая видится нам абсолютным злом, имеет естественное, эволюционное происхождение. Она – природный феномен, необходимый для поддержания экосистемного и популяционного баланса. Мне возразят, что это слабое утешение для того, кто потерял близкого человека или сам находится на краю жизни, осознавая свой неизбежный и скорый конец. Я с этим согласен, но утешать больных и страждущих не входит в задачи ученых, их миссия – объяснять и понимать мир таким, какой он есть, со всеми его радостями и горестями. За утешением нужно идти к священнику или философу. Но, может быть, кому-то такое рационалистическое объяснение смерти поможет избавиться от угнетающего восприятия мира как «театра ужаса», где царят черные, дьявольские силы, желающие человеку погибели. Какие дикие формы может принимать этот иррациональный страх перед воображаемой дьявольщиной, показывает история пресловутых «ведьмовских» процессов в Европе, пик которых пришелся совсем не на мрачное Средневековье, а на раннее Новое время, XVI и XVII вв., в просвещенных странах.

А вот еще одно «утешение» от Дарвина. Пусть Мальтус прав и большая часть появившихся на свет существ обречена умереть, не дожив не только до старости, а даже до зрелого возраста. Но погибнут в первую очередь «плохо приспособленные», смерть которых даже выгодна для процветания коллективного целого (вид, популяция). Зато «хорошо приспособленная» особь имеет больше шансов прожить долгую и счастливую жизнь и оставить после себя многочисленное потомство (и как бы обрести в нем недосягаемое для многоклеточного существа бессмертие). Ее успех вносит небольшой вклад в копилку естественного отбора, неутомимо работающего над совершенствованием вида. Все эти повседневные и привычные маленькие трагедии живой природы, когда кто-то кого-то «сожрал», «забодал» или «склевал», в рамках теории Дарвина обретают некий оптимистический смысл, будучи элементами огромной многомерной мозаики, называемой «биологическая эволюция». То, что наивный зритель видит как хаос бесконечного пожирания друг друга, как откровенное зло, оказывается на поверку «добром», только очень специфическим, не очевидным для того, кого только что съели или затоптали. С дарвинистской точки зрения зло и разрушение перестают быть бессмысленной жестокостью равнодушной природы, садистски уничтожающей миллиарды ни в чем не повинных жертв. Нет, эти жертвы не напрасны, их трупами выстлан путь биологического прогресса.

Но было бы опасной ошибкой переносить эту логику на человеческое общество. Невозможно «научно» оправдать уничтожение тысяч людей во имя абстрактных идей прогресса и счастья всего человечества, как это было, к примеру, после великих революций – французской 1789 г. и русской 1917 г. В отличие от неразумного, не ведающего добра и зла естественного отбора, революционный террор – результат сознательных действий конкретных людей, возомнивших, что они вправе вершить судьбы миллионов ради миража будущего всеобщего счастья. Повторю уже сказанное в главе о социал-дарвинизме: дарвиновская эволюционная теория не дает никаких оснований для этого.

От эволюционного объяснения смерти один шаг до эволюционного объяснения происхождения религии. Традиционно возникновение религиозных верований связывали с полученным от единого Бога или нескольких богов откровением, которое служит источником подлинного, абсолютного знания. (Я выношу за скобки вопрос о том, почему конкретные религиозные системы так различаются по своему содержанию и можно ли объективно определить, какая из них истинная.)

Представления о священном, сверхъестественном в той или иной форме существуют у всех народов, что, конечно, не может быть простым совпадением. Биолог усмотрит в них полезное для выживания приспособление, возникшее, вероятно, на одном из поздних этапов антропогенеза{450}. Сошлюсь на авторитет крупного эволюциониста прошлого века Феодосия Добржанского{451}. По его мнению, научившись логически мыслить, рационально осваивать окружающий мир, изготавливать сложные орудия труда – одним словом, превратившись в разумное существо, в «сапиенса», человек пришел к осознанию своей смертности. То, что у других животных было смутным инстинктом самосохранения, помогающим избежать смертельно опасных ситуаций и действий, у человека породило уверенность в кратковременности собственной жизни, неизбежности ее конца, который он хорошо (чересчур хорошо!) осознает. Тут-то и возникла религия, помогающая ему справиться с осознанием «фрагментарности», конечности своего существования. Вера в загробное существование (или надежда на выход из бесконечной цепи перерождений в буддизме), независимо от того, что мы в ней видим – иллюзию или святую истину, – спасала наших предков от беспросветного отчаяния и попыток суицида. А значит, она могла быть поддержана естественным отбором! Это одна из эволюционных адаптаций, помогающих человеку выжить в неуютном и негостеприимном мире, полном опасностей и страхов.