Максим Винарский – Мертвый лев: Посмертная биография Дарвина и его идей (страница 36)

В какой книге Дарвина можно найти что-либо подобное?

Но не будем забывать и то, что нацистская идеология не сводилась только к национализму и антисемитизму. В числе прочих ингредиентов этого адского блюда историки называют «вождизм» (Führerprinzip), антикоммунизм, а еще милитаристскую идею создания «Великой Германии»{272}. Прикажете и в этом видеть «длинную руку Дарвина»?..

В завершение темы попробую и я сформулировать свое мнение по поводу концепции «от Дарвина к Гитлеру». Виновен ли главный герой моей книги в ужасах, которые принесла миру нацистская идеология? Мой ответ: да, виновен – но в такой же степени, в какой Нагорная проповедь «виновна» в резне Варфоломеевской ночи. Или древнегреческий философ Демокрит, создатель первой теории атома, – в бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Дело в том, что все великие произведения творческого гения, к которым, безусловно, надо причислить и дарвинизм, неизбежно выходят из-под власти их создателей и начинают вести собственную жизнь. Сделавшись достоянием всего человечества, они уже не застрахованы от попыток употребить их во зло. Банальный бытовой пример: острый кухонный нож. Им можно нарезать колбасу к завтраку, а можно и ближнего своего убить. Сам по себе нож – просто орудие, которым управляет добрая или злая воля. Несет ли ответственность за их деяния мастер, этот нож изготовивший?

Наивно думать, что если бы Дарвин не создал своей эволюционной теории, то не было бы в новейшей истории ни «пивного путча», ни лагерей смерти, ни самой разрушительной на людской памяти войны и мир сейчас выглядел бы совсем иначе. Это может вдохновить фанатов альтернативной истории, но если взглянуть на вещи трезво, то станет совершенно ясно, что теория естественного отбора все равно явилась бы на свет во второй половине позапрошлого века. Даже если бы Дарвин скончался на борту «Бигля» от тропической лихорадки, ее создал бы Альфред Уоллес (или Герберт Спенсер?). И с той же железной определенностью рано или поздно нашлась бы какая-нибудь Клеманс Руайе, чтобы сделать из этой теории далеко идущие «социологические» выводы.

Итак, подведем итог: дарвинизм в его оригинальной форме, как теория биологической эволюции, не имеет прямого отношения к формированию идеологии немецкого национал-социализма. Расизм и антисемитизм Гитлера имели другие корни, а его дарвинистская риторика вытекает из превратных интерпретаций, сделанных «незваными соавторами» Дарвина{273}.

Я предвижу, что, прочитав предыдущий абзац, иной читатель откроет томик Тацита и с укоризной напомнит мне про sine ira et studio. Автор, мол, профессиональный биолог, сторонник эволюционной концепции, а потому не может выступать беспристрастным судьей в этом вопросе. Он такой же «профессор Вейкарт», только с обратным знаком. Да будет так, но позвольте мне взять в союзники Маркуса Фогта, на чью книгу о социал-дарвинизме я неоднократно ссылался. Фогт по специальности богослов, стало быть, причин «подыгрывать» Дарвину не имеет. Тем не менее он пишет:

Довольно сложно систематизировать абсолютно ненаучное и противоречивое мышление Гитлера и воспринимать всерьез [как его источник] дарвинизм… заимствованный в форме словесной шелухи{274}.

Трескучая словесная шелуха – вот чем был «дарвинизм» Адольфа Гитлера.

Все сказанное выше касалось в основном теории немецкого национал-социализма. Но была ведь и практика, в которой дарвиновский (скорее, псевдодарвиновский) след прослеживается гораздо более определенно.

Среди читателей и читательниц этой книги наверняка найдутся такие, которых зовут Евгений или Евгения. Это красивое греческое имя на русский переводится как «благородный(ая)». Та же этимология у слова евгеника, обозначающего особую отрасль биологии, заслужившую в истории ХХ в. очень неоднозначную, а скорее, даже недобрую репутацию. В Германии эту науку{275} называли более конкретно: расовая гигиена (Rassenhygiene).

Все утопические проекты в человеческой истории, в том числе и те, что обернулись на практике миллионами жертв, создавались и реализовывались ради самых лучших и высоких целей. Равенство, всеобщая сытость, справедливость, порядок (и в сортирах, и в головах)… Идеальное общество, которое нам живописуют авторы утопий, – чаще всего общество сконструированное, взятое из головы. Появляется великий мудрец или группа мудрецов, точно знающие, что надо изменить в отношениях между людьми, чтобы залечить социальные язвы, снять все противоречия и принести максимальное количество счастья максимальному числу людей. Если принять за аксиому, что человек становится хорошим или дурным под влиянием общества, в котором он воспитывался, то задача построения утопии решается весьма просто. Достаточно исправить порочные социальные отношения, например уничтожить частную собственность, или «взять все, да и поделить», или ввести общность жен, чтобы со временем настало полное довольство и благорастворение воздухов.

Биология конца XIX в., не без влияния дарвинизма, выдвинула альтернативу: возможно, главной причиной социальных проблем служит не среда, а наследственность. Пороки людские вполне могут быть врожденными, полученными от родителей или более далеких предков. Тогда социально вредный индивидуум просто исполняет генетическую программу и в принципе не способен противостоять своим отрицательным склонностям.

Одним из самых последовательных сторонников такого взгляда был итальянский психиатр и криминалист Чезаре Ломброзо (1835–1909), прославившийся исследованиями причин преступного поведения. Он не только считал, что преступниками рождаются, а не становятся, но и утверждал, будто врожденные криминальные наклонности можно достоверно «вычислить» по внешнему виду их носителя. По его мнению, преступный характер проявляет себя в особом телосложении, особых чертах лица, других анатомических признаках{276}. Даже наш повседневный разговорный язык подтверждает эту ломброзианскую интуицию. Всем приходилось слышать такие выражения, как «бандитская рожа» и ему подобные, подталкивающие нас к скоропалительным суждениям о характере и поступках человека по его внешнему виду. В криминалистике столетней давности всерьез пытались использовать подобные идеи для профилактики преступности. В пособиях для полицейских красовались портреты «типичных» убийц, воров, мошенников (рис. 6.1).

Рис. 6.1. Физиономии «типичных преступников»{277}, как их изображал немецкий криминалист начала прошлого века Ханс Курелла. По его мнению, в этих лицах несомненно проглядывают «обезьяноподобные» черты

Предположим на минуту, что это верно и человек не властен над собственной волей, что он безропотно подчиняется доставшимся ему по наследству генам{278}. Значит ли это, что общество веки вечные будет страдать от преступности, психических отклонений, патологической агрессии? Или, что еще страшнее, оно неминуемо движется к окончательному вырождению, потому что поддерживает «слабых», позволяя им оставлять потомство, в то время как «наиболее приспособленные» гибнут от пуль на полях сражений и от тропических болезней в заморских колониях?

Куда ж нам плыть?

Евгеника предлагала практический ответ на этот вопрос. Ее основатель – двоюродный брат Дарвина Фрэнсис Голтон (1822–1911){279}, которого считают также родоначальником научной генетики человека. Это был очень креативный ученый, внесший вклад в разные области знания. На заметку любителям детективов: именно Голтону принадлежит честь создания дактилоскопии – метода идентификации личности по уникальным отпечаткам пальцев. Сам термин «евгеника» был предложен им через год после смерти Дарвина, в 1883 г.

Голтон одним из первых подошел с научных позиций к вопросу о наследовании таланта. Он анализировал родословные гениальных и просто выдающихся личностей, чтобы понять, каким образом блестящие способности передаются из поколения в поколение. Глубокое исследование темы привело Голтона к печальному выводу: одаренные люди в среднем мало склонны к размножению, их плодовитость ниже, чем у обычных индивидуумов. С дарвинистской точки зрения это могло означать только одно – с течением времени доля талантливых людей в обществе сокращается, доля посредственностей растет, а это прямой путь к вырождению{280}. Голтон был прекрасным математиком и мог обосновать свой вывод с помощью расчетов. Стремление как-то переломить эту тенденцию и побудило его создать «науку, которая занимается всеми влияниями, улучшающими качества расы»{281} – евгенику.

В основе любых евгенических теорий и рецептов лежала уверенность в том, что существуют подлинно научные, рациональные средства совершенствования человеческого рода (нации, расы). Во-первых, это сознательное и масштабное управление воспроизводством людей, правильный подбор брачных пар, дотошный анализ родословных и анамнезов с целью определить наиболее оптимальные сочетания «производителей». Деторождение ни в коем случае нельзя пускать на самотек, как это делалось тысячелетиями. Браки должны заключаться по расчету, но не из корыстных соображений, а ради благополучия всего общества. Во-вторых, это ограничение размножения «малоценных» членов общества, в идеале прекращение их репродукции любой ценой, вплоть до гормональной кастрации (так называемая негативная евгеника).