Максим Веселов – «No identification». Роман в 2-х частях. «Дом Без Привидений» и «Жизнь с Привидениями» (страница 8)
– В первую голову, вы – личность. Гражданин. Д`артаньян там, Харятьян, Пертосян, мне сейчас без разницы!
– Бояринский…
– Что!?
– Бояринский, а не Харятьян и Пертосян…
– Бояринский-Хренаринский, не до жанров, уважаемый! У вас кто в квартире живёт?
– Кеша… Зина и Саша.
– Милиционер у вас к квартире проживает!!! Потомственный! Плюс – вы лично видели преступника. Видели и слышали. Вот вы и займётесь расследованием!
МихСэрыч почувствовал, что жизнь ещё никогда не была к нему так несправедлива. Он теперь обязан не защищать, а разоблачать друга. Выбор – самая отвратительная вещь – думал он. Ко всему, что перед тобой ставит судьба, можно приспособиться и привыкнуть. А то и принять как подарок, который как бы «к лучшему». Но самому сделать выбор – это уже не судьба и не жизнь, тут спихнуть сожаление и горькую слезинку будет уже не на кого. Только один безграничный стыд и сожаление.
В дверь поскреблись.
Господин Председатель лично распахнул ржавую дверь лифтёрской, хотя в этом не было абсолютно никакой необходимости. Сквозящий в душу скрип потряс дом, и это немного остудило председательский пыл.
За дверью трясся от ужаса Утёнок Том из двенадцатой.
– Г-г-г-господин Председатель, я ж-ж-жутко прошу прощ-щ-щения!
Черчилль не отказал себе в сарказме:
– Действительно, солдат, вы очень жутко просите прощения.
Утёнок ничего не видел и не слышал, его глаза таращились налитыми ужасом пуговицами на присутствующих:
– В моей квартире творится странное…
– И это ты мне говоришь? Ты себя-то сам, видел? Ладно… – недовольно проворчал господин Председатель, уже догадываясь о ком он сейчас услышит. – Что там такое у тебя?!
– Кто-то донимает хозяина квартиры кошмарами. Ещё скажете потом, что – я. А это не я, это вообще совсем не я абсолютно…
– Глаза?!!
– Ка-а-акие глаза?..
– Глаза на стене? – включился в помощь расспросов МихСэрыч.
– Не-е… почти не-е… – мямлил перепуганный Утёнок. – Они не на стене, они у него в голове…
– Без анатомии, пожалуйста, товарищ утка! – свирепел господин Председатель, – знаем мы, где у людей глаза.
Утёнок был сбит с толку, он вопросительно посмотрел на МихСэрыча, а затем на жующего Черчилля, ища подмоги в сложной головоломке, не способной уместиться в его малюсеньком черепе под жёлтым утиным пушком.
– Чё творит гадина? – Черчилль смачно сплюнул. МихСэрыч так же поддержал:
– Что вытворяет в голове твоего хозяина квартиры этот облик? И в каком он облике?
Утка захныкала:
– Да я же не могу к нему в голову залезть, что б посмотреть! А эта гадина – может! Я видел, как она вокруг него вьётся и влетает прямо в голову то через уши, то через нос в разных видах. То трясла его за плечо в виде говорящей собачки. Облики… едва уловимое, почти и не понять ничего: бабы какие-то визгливые, урод с длинными лапами вместо ног, карлик какой-то… – Утёнка передёрнуло от ужасных воспоминаний, и он подпрыгнул, тряся клювом.
– Короче, МихСэрыч занимается этим делом. Приступайте! Впрочем, я с вами… – господин Председатель заспешил.
Черчиль нахмурил брови:
– А вот я, наверное, это… лучше к своему, мало ли что?..
– Да, отправляйтесь, там вы нужнее, господин Черчилль. Следите у себя. Объявилась же у нас зараза… Только никому и нигугу! Обо всём странном докладывать сразу и непосредственно мне с МихСэрычем!
– Есть с-сэр!
Глава 7
«Тем временем. Квартира №12»
Пётр приехал вместе с Таней на вечерней электричке.
Они шли по неасфальтированной улочке частного сектора. Птицы, много птиц на ветвях, красивых, похожих на попугаев в прериях. Но кругом кричали только вороны. Много пахучей зелени, листва создавала арки с тенистыми проходами, и тогда жара уходила. Местами вдоль заборов изнывали в пыли сонные собаки без поводков. Они не лаяли, лишь изредка поднимали аморфный взгляд на проходящую пару, так, по привычке, инстинкт. Дышалось, кстати, легко – деревенская первозданность разительно отличалась для новичков отсутствием смога, обнажающим ретроспективу запахов природы. Всё обрело краски, непонятный, но притягивающий смысл простоты, в душе заклокотало предчувствие двери в детство. Скоро будет речка (какая же деревня без реки?), и тогда детство вернётся: солнце, радуга, брызги вкусной воды, шустрая речная рыба, серьёзное копошение раков в иле, опасные и мерзкие пиявки в затонах, смешные лягушки. Зелёно-коричневые жабки с пупырышками очень опасны – от них появляются бородавки, ага. Но если удастся найти жёлтую лягушку, всунуть ей в попу соломинку и надуть, то когда она лопнет – начнётся грибной дождь.
Однако, уже пришли. Танины родные их ждали, и к знакомству всё давно было подготовлено. Стол ломился от русской еды: дымящейся паром картошки, селёдки и лука с редиской, всевозможной зелени и прочей простой снеди. Родители так же не вызывали странных чувств – обычные крестьяне, слегка крупные и словно закруглённые со всех сторон от подобной пищи. За столом сидела и Танина младшая сестра Надя, о которой Пётр что-то слышал, да уж и не помнил, что именно.
Расселись, пошли тосты – сперва, немного неловкие за знакомство, затем более раскрепощённые – заздравные, заупокойные, под песню, под закуску, благодарственные и с надеждой. Пётр осоловело смотрел по сторонам и теперь искренне недоумевал – почему он должен жениться на старшей сестре, когда младшая ничем не хуже, но: А) Моложе; Б) Красивее; и В) … что-то там ещё… Гм-м. Ага. Вроде бы и умнее. Мысли передавались по столу как стопки, поэтому, вскорости, уже звучали открыто и с упрёками. Старшая орала на младшую, а та плакала в голос, отец готовился дать физический отпор будущему зятю неизвестно какой из его дочерей, да так, чтоб запомнил на всю свою оставшуюся поганую городскую жизнь, знаем мы таких. Мать раскучерявилась жидкой причёской и недоумённо оглядывала разорённую скатерть.
Сморило Петра, и он прилёг на матрац возле печки, укрывшись то ли ковриком, то ли пледом. Отвернулся от всех на бок лицом к стене, хватит с него. В скорости и во всём доме, как и в его голове, наступила тишина. Но в ней не было покоя, только сплошная сумятица дрянного послевкусия во рту от напитков и слов.
Тут к изголовью Петра присеменила небольшая шустрая собачка, она закинула передние лапки ему на плечо, приставила мордочку к уху и быстро, но отчётливо зашептала:
– Маладой человек, мала-адой человек! Вы были сегодня неправы! Пойдёмте, я покажу вам свою будку, она гораздо удобнее этого матраца, там тепло, там мы будем с вами…
Пётр попытался заорать и отмахнуться от собачки.
Руки налились свинцом, голова словно вдавилась в подушку, а горло захлебнулось от воздуха, не в состоянии издать звук. Собачка продолжала настаивать, говорила очень логично и чётко. Пётр понял, что если сейчас не закричит, то навсегда ввергнется в этот говорящий собачий ужас. Он сделал над собой неимоверное усилие, руки подчинились и вскинулись, голова запрокинулась, сбросив с себя это говорящее убожество, рот издал протяжно «Аа-а-а!!!»
– А-А-А!!! – подхватил клуб. Гитарист издал протяжный запил на соло, сверху звук накрыли барабаны и снова – мощный гитарный рёв. Публика снова подхватила звук в едином порыве нечленораздельного ора.
Пётр оглянулся на Юлю, она скучала.
Он знал – всеобщее веселье без допинга, её никогда особо не прельщало. Не накрывало. Не штырило. У него было с собой. Вынул сотовый-раскладушку, больше напоминающий маленькую машинку-трансформер, повертел в руках и открыл. Глаза Юли засветились радостью и благодарностью, мол, «надо же!» Взяли по щепотке кокса, распихали по ноздрям, жутко испачкались. У Петра был заложен нос, поэтому кокс больше рассыпался по свитеру, чем попал по назначению. Однако, через некоторое время нос начало откладывать и захотелось в туалет.
– Я сейчас, – сказал он Юле, и передал ей телефончик. Юля была в восторге.
Долго бродил по тёмным коридорам гремящего прокуренного клуба, вышел на улицу и побрёл на запах. За руку его держал болтливый карлик, уверявший, что знает дорогу. Когда пришли, оказалось, что на месте туалета уже давно обгаженные развалины, настолько пропитавшиеся дерьмом и вонью, что просто невероятно было даже подумать идти вовнутрь. Народ разного пола, покачиваясь и веселясь, справлял нужду повсюду, облокачиваясь на уцелевшие грязные столбы в попытке никуда в ночи не провалиться. Из темноты вынырнул тип в чёрном и сказал, глядя на Петра:
– А это что тут за чудо? Ты парень, знаешь, кто здесь ссыт? Не боишься заразиться?!
Пётр внимательнее огляделся по сторонам. Действительно, место больше напоминало лепрозорий, а пьяные типы вокруг – прокажённых. Охнув от очумения, Пётр, однако, решил быть мужчиной и довести дело до конца. Стараясь не прикоснуться ни к одному столбу и выбирать для шага только твёрдые поверхности, он добрёл до каменных развалин и стал расстегивать штаны. Организм возликовал облегчённо.
– А ничего агрегатик! – восхитился карлик, высунувшись откуда-то сбоку и разглядывая хозяйство Петра без тени смущения, даже наоборот, с нескрываемой радостью найденной и пойманной удачи. – А вот дай-ка…
Пётр прыгнул в каменный развал и, ещё летя, успел заметить, что в темноте мочился на ногу одного из обитателей лепрозория, которая и ногой-то не была – отросток лягушечьей лапы в слизи, капавшей с чешуи.