Максим Веселов – «No identification». Роман в 2-х частях. «Дом Без Привидений» и «Жизнь с Привидениями» (страница 10)
Далее вошёл в азарт.
Испортил лифт, когда Миша возвращался вечером домой, и тут же разрядил его мобильный телефон. Обождал полтора часа, пустил лифт как ни в чём ни бывало. Упрёки во лжи. Стал блокировать телефон Миши, когда тот собирался звонить Вике, а её звонки сбрасывал тут же, при поступлении. Эти двое раньше постоянно названивали друг другу в течение дня раз по десять, теперь – как обрубило. Ага, объяснения уже не помогали: дома, при проверке, мобилы работали как Отче наш – и на вызов, и на приём друг друга! «Врёт, мерзавец!» Ага! Ату! После сошедшего с ума лифта, с Мишей стало твориться по вечерам невообразимое: пропадали башмаки и оказывались на верхней палубе; рвались по швам штаны, и требовалось их целый час зашивать (не идти же так по Питеру!); сквозняком сносило со стола отчёты; рухнул трап; автоматически захлопнулась дверь – Миша последним выходил – если бы не вахтенный матрос, просидел бы в каюте до утра… Однажды устал как чёрт и пошёл домой в телогрейке… но не в своей. Витькиной. Наутро Витька божился, что никогда в жизни не носил в кармане телогрейки дамских кружевных плавочек, хотя, поразмыслив, припомнил, что не так давно выпивал в штабной сауне с красавицами усечённой морали и мог, словом…
Словом, это была последняя капля.
Больше Вика не собиралась слушать фантастических рассказов от суженого-ряженного. Она «была сыта». Собрала вещи и только её и видели, даже записки не оставила. А «об чём писать», если и так всё было ясно и понятно.
Иван ликовал! Ходил бы по дому Гоголем, но подходящего портрета классика в квартире не нашлось. Засим, ликовал в собственном облике героя-следопыта Сусанина. Но. Не долго. С освобождённым Мишей случилось странное. Вместо того, чтобы теперь перейти на полставки (да Иван бы сейчас ему та-а-акую «рыбёшку» вылавливал – озолотиться можно и вообще не работать!) и всего себя, ночи напролёт, посвящать вечному и прекрасному – а именно – искусству… Миша вообще больше не вышел на работу и за писательство искусства не сел.
Всё пошло не совсем так, как грезилось Сусанину.
Вернее будет сказать: совсем не так.
Первым делом Михаил Фёдорович ушёл в творческий запой. Стал пить и творить Бог весть что. Ваня тешил себя мыслю, что так поступают все русские таланты, и скоро это пройдёт, скоро писательский дар возобладает над свободой личности. Вскоре прошло, но дар не возобладал. Миша перестал пить, так как уже не мог. Он часами сидел в кресле, курил и смотрел в стену. Время от времени по щеке скатывалась слеза. Если ему случалось выйти на улицу за сигаретами, то, возвращаясь в квартиру, он обводил пустую комнату взглядом, садился в кресло и некоторое время молча плакал, ужасно разевая рот.
К Мише никто не приходил. Ваня читал sms-ки в Мишином телефоне, к которому тот и не притрагивался. Друзья сообщали, что они душой с ним, что желают ему самого лучшего, поскорее решить все семейные неурядицы, выписали ему отпуск, не хотят быть невежами и беспокоить его в столь тяжёлую минуту, ждут его… Ване запрещали Правила обнаруживаться, иначе он хотя бы объэ
*
Сейчас же, он просто сидел на краю разворошённой кровати, мерно раскачивался из стороны в сторону, и пытался сформулировать, что он скажет на Собрании. Такого позорного для обликов случая в истории их дома ещё не было. Пронзительно требовалось чудо. Причём, как можно скорее – Миша с минуты на минуту должен был вернуться от ларька, с извечными сигаретами и коробкой чая в руках, этот полупродовольственный набор-тандем скоро его убьёт.
В замочной скважине зашумело, а чуда всё ещё не было.
Пришёл Миша, долго возился с башмаками – он сильно ослаб за последние дни. По дороге на кухню, заглянул в зал и вдруг застыл, оторопело уставившись на Сусанина. Иван уловил Мишин взгляд и вздрогнул всем естеством: он забыл сделать свой облик прозрачным! Задумался и забыл. Миша выронил упаковку чая, слабо облокотился о косяк двери и стал сползать на пол.
Сусанину больше ничего не пришло в голову, как подскочить к Мише, подхватить чай и услужливо протянуть упаковку человеку. Когда он осознал свой поступок, то готов был провалиться сквозь пол, сразу – в тридцать седьмую, на растерзание Дзержинскому. Было поздно, человек заговорил с ним.
– Так вот кто всё это мне устроил… Я же так и понял, что мистика творится, что такого просто не бывает… Ах-х, ты, чёрт рогатый…
Миша полуприкрыл от стресса веки, но продолжал следить за существом, как бы исподлобья. Перед ним в нерешительности стоял старичок, сильно смахивавший на персонажа какой-то исторической картинки, которую кто-то незапамятный прилепил на обои в кухне, прикрывая царапину на них.
– Извините, Михаил Фёдорович, я не чёрт.
– Вижу, сука. Рогов нет. Сейчас будут.
Но сам хозяин не шевелился, силы оставили его. Он просто сидел на полу, опершись о дерево косяка, и разглядывал странного гостя. Угроза была лишь эмоционально-теоретической.
– Тебе, гад, зачем всё это надо было? Издевался? Ради чего? Тешился, а?
– Что вы, Михаил Фёдорович, я думал – вас спасаю. Я думал, вас Вика заставляет монетки мне класть. А вы работали столько, что уж и непонятно было – писатель вы, или водолаз…
– Думал он. Думал! Он думал! А-а-ашизеть!!! А ты меня спросил?! Ну и кто я теперь? Водолазнутый писатель или писанутый водолаз?!
– Не ругайтесь так, – взмолилось нечто с чаем в руке. – Нам нельзя спрашивать у вас. У людей. А так, только что догадаемся, то и наше…
– Ваше… Чудовище! Что тут ваше? Мы, что ли – ваши? Тебе кто право дал к нам лезть?
– У нас работа такая. Точнее… жизнь. Мы и не лезем особо, только так, когда надо что б как лучше…
– Черномырдина знаешь?
– Это из сорок девятой? Эээ, нет, там Чернопольский… Из тринадцатой?
– Из хренадцатой! Ладно, проехали. Как лучше они хотят, суки. Знай, недоделыш: все, кто хотят, как лучше, получают в конце концов по морде! В общем, мне всё ясно. Это ты, гад, всё тут натворил. Бо-о-оже, аж скала с плеч. Значит, шанс есть. В общем, так: ты натворил, ты и выруливай.
– А как? – чуть не плача промямлил старик.
– А как хочешь. Ты хоть понимаешь, что ты натворил?
– Что?
– Ты забрал у меня жизнь. Вот и верни мне – жизнь. Я пойду на корабль схожу, скажу своим, что со мною всё в порядке, пожру что-нибудь. Помоюсь. А ты – выруливай. И если не вернёшь её, я приведу сюда буддистов и попрошу сутки петь «Махакалу», знаешь, что это такое?!
– Зз-з-знаю… разорвёт нас тут всех…
– Значит, знаешь. Значит – вернёшь.
Хозяин стал тяжело подниматься, скользя теперь вверх по косяку. Конечно, Сусанин перепугался, но в том, что он мигом подставил плечо Мише, помогая тому встать, не было плебейства, это был искренне дружеский порыв. И Миша это почувствовал. Он даже чуть улыбнулся и слегка потрепал горемыку по всклоченной шевелюре, заодно удивляясь плотности этой едва зримой тени.
– А они вам sms-ки слали, там полный телефон забит. Они вас любят, просто не хотели беспокоить, думали, так лучше… – и Иван осёкся.
– Да-а…
Миша вышел, даже не захлопнув дверь. Теперь он знал, что его дом всегда под надёжной охраной. Теперь он понял, что в минуты вечности одиночества, он, на самом деле, был да-а-алеко не одинок. Во всех смыслах.
*
Иван сидел на краю разворошённой кровати, мерно раскачивался из стороны в сторону.
Чудо, конечно, произошло, но далеко не такое, как требовалось.
Вдруг он вспомнил про жуткие глаза, которые, по слухам, терроризируют жителей их дома. Все только об этом и шептались. Но Сусанин был не глуп. Местами. И вот теперь он ясно понял, что глаза те, появлялись только в нужный момент. Они не пугали, они, в принципе, помогали. Только немыслимо нарушали Правила, и, когда попадутся Господину Председателю, им несдобровать. Но сейчас у Сусанина не было выхода, ему нужна была помощь, которую из всех «жителей» дома оказать ему никто был не в состоянии.
Тогда он мысленно стал искать контакт с этими ужасными глазами, обшаривая силой воображения квартиру за квартирой. Глаз нигде не оказалось, что и немудрено. Ваня ещё покачался. Тишина. Никого. Одиночество. Квартира, битком набитая одиночеством. Оно сквозит из неплотно закрывающихся окон, оно лезет во все щели обманеченных плинтусов. Оно всюду, здесь невозможно дышать от угарной плотности одиночества…
В открытую дверь постучали. Сусанин вздрогнул, опрозрачил свой облик и стал высматривать табуретку, готовясь охранять свой дом. Не потребовалось. В проёме двери стояла обнажённая девушка, едва прикрытая огромной охапкой настоящих, пахучих роз. Слегка раскосые глаза озорно глядели на Сусанина. Немалого труда стоило опешившему старику собраться с мыслями, и догадаться, что перед ним – новенькая, из шестьдесят девятой. И в новом облике. Танцующая. С цветами. Знакомиться пришла. В таком виде…
Вошедшая поклонилась старику, прошла в зал и поставила охапку роз в вазу. Расправила, распушила букет, высвобождая во все стороны упругость сочных цветов. Через долю секунды, ваза до середины наполнилась искрящейся голубизной неба водой. Затем Лин снова поклонилась Сусанину, сложив ладошки у груди, развернулась, и ушла сквозь стену.