«Высокомерие – отрицательное нравственное качество личности, выражающее отношение к людям, отдельным социальным слоям, национальностям, народам. Проявляется как презрение, неуважение, принижение их достоинств, гордость за себя, надменное поведение и т. п. Высокомерие – результат эгоизма, переоценки себя и своих возможностей».
Окей, мы выяснили, что это отрицательное качество. Теперь посмотрим на снисходительность:
«Снисходительность – положительное духовно-нравственное качество личности, проявляющееся как способность человека прощать другому обиды, не замечать его мелких недостатков, уступать в чем-либо, оказывать милость и покровительство. И все это при сознании своей силы, больших возможностей. Снисходить – это „сходить со своего места“ и „вставать на другое“, несколько ниже своего. Сильные люди должны быть снисходительными, ибо это есть проявление доброты».
Согласимся, что именно так мы и привыкли видеть значения этих слов: высокомерие – это нечто дурное, а снисходительность – нечто благое (насчет второго можно, в принципе, поспорить: иногда проявления снисходительности бывают слишком явными и оттого неуместными, но мы в данном случае говорим не о проявлениях, а о качествах). А теперь вопрос: а как можно снисходить к людям, если не полагать себя выше их? Если один человек сходит вниз к другому, то он изначально (до акта снисхождения) считает свою позицию верхней. Иначе говоря, возможна ли снисходительность без высокомерия?
На это можно сказать, что высокомерен тот, кто открыто кичится этой самой верхней позицией, кто активно демонстрирует презрение – тогда как снисходителен тот, кто проявляет упомянутые в словаре добрые чувства – прощает, уступает, оказывает милость. Да, вновь скажем, что в проявлении и эмоциональном отношении разница есть, но в основе своей обе «стратегии» поведения исходят из одной и той же оценки – «я выше». Иногда эта оценка формулируется мягко, с использованием всевозможных эвфемизмов: «он в худшем позиции, чем я, но он не виноват», «он в худшем положении, и это я виноват, и мы все виноваты», но сути дела это не меняет: статусы двух людей оцениваются как неравные.
Итак, мы способны чисто теоретически различить эти качества и дать им противоположные нравственные оценки. Но. Вот у нас есть фрагменты Аврелия, которые несут обе эти интенции – автор принципиально высокомерен (и имеет этому философское обоснование – он стоик, то есть тот, кто знает божественную истину о добре и зле), но принципиально снисходителен (в соответствии с принципами того же стоицизма). И, что самое главное, в его случае речь не идет о смешанных чувствах (вроде «люблю и ненавижу, «убивать и плакать», «стыдно, но приятно») – нет, речь идет об одном и том же чувстве: «Да, я понимаю, что я лучше других, но я потому и лучше других, что готов прощать им их безумие, «делать им хорошее и терпеть их»».
А теперь другой вопрос: а как назвать это самое чувство – в котором «снисходительность» и «высокомерие» едины (потому что взаимообуславливают друг друга)? То есть как описать такое отношение к другим, которое бы состояло и в простом понимании своего превосходства, и в нейтральном к нему отношении?
Ну, например. Учитель младших классов имеет объективное превосходство над детьми – не только потому, что «властвует» над ними, а потому что старше, опытнее, умнее и так далее. Учитель понимает, что по статусу он выше своих подопечных. Потому он и учитель, что ему есть чему учить детей: он учит, они учатся у него – и он потому их учит, что хочет научить. Так каким словом выразить такое осознавание превосходства? Я заглянул в словари синонимов, но не нашел ни одного нейтрального, бесстрастного слова – очевидно потому, что такого слова нет (разве что плюс-минус подходит «великодушие» – но именно плюс-минус). И это проблема: у нас буквально нет понятия, описывающего «снисходительное человеколюбивое высокомерие».
Кто-то вновь может возразить:
– Не бывает такого чувства: высокомерие несовместимо с остальными понятиями!
– Да нет, очень даже совместимо – посмотрите на текст Аврелия.
– Все равно это не высокомерие, это другое слово.
– Я знаю, что другое – но его в русском языке еще нет.
В словаре Ожегова высокомерие определяется как «уверенность в своём превосходстве, пренебрежительное отношение к окружающим». А как обозначить уверенность в своем превосходстве без пренебрежительного отношения к окружающим? Никак. Чувство (мысль, отношение) есть, а слова для него нет.
Вернемся к важному тезису: снисхождение, терпимость, умение прощать невозможны без осознания превосходства. Высокомерие без снисходительности возможно, но снисходительность без высокомерия – нет.
И вот парадокс: чем выше один человек ставит себя по отношению к другому, тем менее он склонен его презирать. Скажу больше: чувство превосходства в своем пределе – это никогда не презрение, но всегда доброе (либо нейтральное, спокойное) отношение к другим. Вот пример: у востоковеда-китаиста А. А. Маслова спросили, правда ли китайцы относятся к другим народам презрительно. Маслов ответил примерно так (цитирую по памяти): «Видите ли, китайцы никого не презирают – потому что они убеждены, что никто не может быть даже сравнен с ними. Ну вот у меня живет попугай – презираю ли я его из-за того, что он хуже меня? Нет, я его люблю – потому что даже не сравниваю себя с ним. Вот также и китайцы относятся ко всем народам». То есть китайский расизм настолько расистский, что даже не нуждается в ненависти. Китайцы, по их собственному мнению, до такой степени лучше всех других народов, что искренне дружелюбны к последним. Примерно об этом же я писал в очерке «О западном расизме»:
«Западный расизм не содержит в себе того, что обычно приписывают расизму как таковому, а именно ненависти. Расизм – это не про ненависть. Расизм – про базовое отношение. Ну мы же не ненавидим котиков и песелей – наоборот, мы любим их и умиляемся забавным роликам с ними. Ну вот там [на Западе] нечто похожее».
Я бы еще более докрутил этот тезис: чувство превосходства может быть отличным противоядием от дурного отношения к людям. Лет десять назад убедился в этом на личном примере: к одному знакомому я относился абсолютно как к равному – но часто раздражался на него потому, что он не оправдывал моих ожиданий: «как он не понимает», «почему он так ведет себя», «сколько раз можно ему говорить» и так далее. А потом я понял, что этот человек не так уж «разумен», как я думал – то есть у меня были в его отношении завышенные ожидания. А вот если бы я изначально относился бы к нему не как к равному, а снисходительно, то проблем бы не возникало. Я бы мог относиться к нему как Аврелий – жалеть, терпеть, «понимать и прощать». Но я ведь не хотел быть высокомерным – потому не смог быть и снисходительным.
В общем, вопреки обычным представлениям, противопоставляющим эти два качества, на деле они тесно друг с другом связаны. И, как бы это странно ни звучало, высокомерие, снобизм, надменность и все подобное могут (подчеркиваю, что только могут) способствовать развитию человеколюбия. А вот борьба с этими чувствами, напротив, нередко приводит к завышению ожиданий и, как следствие, постоянному раздражению – типа «почему все такие тупые, почему они не понимают очевидных вещей?». На это можно ответить еще одной цитатой из Аврелия (прекрасно дополняющей уже приведенную про «делать им хорошее и терпеть их»):
«На потного сердишься ты? на того, у кого изо рта пахнет? Ну что, скажи, ему поделать? такой у него рот, пазуха такая, и неизбежно, чтобы было оттуда такое выделение.
– Но ведь человек разум имеет, мог бы заняться этим и сообразить, в чем погрешность.
– Вот хорошо-то! Выходит, и у тебя разум; так ты и продвинь своим разумным складом разумный склад другого; укажи, напомни. Послушается, так исцелишь, и сердиться нечего».
Вновь мы видим доброжелательный взгляд сверху вниз – и, увы, не имеем в нашем языке слова, чтобы верно его описать – так, чтобы не противопоставлять друг другу высокомерие и снисходительность.
119. К Авлу Геллию
«Послы Милета приехали по государственным делам в Афины, вероятнее всего, с просьбой о помощи. <…> Демосфен же в ответ на требования милетян весьма энергично доказывал, что и милетяне недостойны помощи, и [просьба их] противоречит интересам [афинского] государства. Слушание дела было перенесено на следующий день. Тогда послы пришли к Демосфену и стали усердно просить, чтобы он не выступал против них. Он потребовал денег и получил столько, сколько просил. На следующий день, когда дело стали рассматривать вновь, Демосфен, плотно обмотав шею и затылок шерстью, вышел к народу и заявил, что болен лихорадкой и поэтому не в состоянии выступить против милетян. Тогда один из толпы воскликнул, что Демосфен страдает не простой, а „золотой“ лихорадкой».
Да, пламенный оратор, заклятый враг Македонии и фанатичный сторонник афинской независимости Демосфен брал взятки – помимо Авла Геллия (II век н.э.) об этом же сообщает и Плутарх: когда опальный соратник Александра Македонского Гарпал бежал в Афины и просил дать ему убежище, Демосфен проделал тот же трюк – сначала выступил против, а потом (после получения полтонны серебра) неожиданно «заболел».
