Максим Цхай – Про папу (страница 22)
И тут же, рядом, старые темные камни с именами и надписями. «Эльза», «Генрих», «Мария», «С любовью», «Маме четверых детей с благодарностью», «Помним и любим», «С 1880 по 1903 год работал главным врачом…». И над всем этим — детский смех, шелест травы, и изредка голос дальнего церковного колокола разливается в теплом вечернем воздухе чем-то золотисто-молочным, похожим на округлый морской камешек с желтыми искрами на боку.
И мне кажется это правильным. Чтобы кладбища не выносились куда-то за город, где они никому не нужны и лишь бы с глаз долой, нате вам жухлых цветов, нате выцветших под дождями страшненьких лент, только б не вспоминать. А чтобы превращалось кладбище со временем в красивый парк. И чтоб белозубые болгары боролись на поляне.
Самое главное, когда приходишь в гости к людям, у которых есть дети, уделить внимание им, детям. Те ждут гостей иногда даже больше своих пап и мам, а им в лучшем случае кивнут. И платья нового не заметят, и значка, и рисунка на ладошке. Это неправильно.
Пока взрослые возились с сосисками, ребрами и луком, готовя солянку, мы с шестилетней Лизой, надевшей новое платье с желтыми цветами, играли в шарики, потом в смешные картинки, а потом устроили индейскую охоту на бизонов. Я был конем, а бизоном — кот Микки. Вернувшись в детскую с добычей, сварили бизоний суп с котом.
Британский толстяк Микки не был против, ему все равно, где лежать — на диване или в кастрюле, лишь бы пузо чесали. Положили его на самое дно, добавили бульонный кубик, посолили, добавили пластмассовых овощей и стали ждать, пока сварится.
Смотрели на огонь и болтали.
— Лиза, ты что больше всего любишь?
— Я люблю ножку.
— Ну, значит, ножки твои, а мне уши.
Кот-бизон охренел от таких разговоров и выпрыгнул, расплескав невидимую воду по полу.
— Держи, держи его!
— Мама, у нас мясо убежало из супа!
Микки поймали и стали его есть, я чесал ему ушки, а Лиза лапы. Микки сообразил, что быть съеденным не так уж плохо, и перестал удирать. А потом я подумал, наверное, это не очень педагогично. Но зато весело и никто не в обиде, а что еще нужно для счастья.
Папа решил, что ксендзы меня сманили и я решил его бросить пропадать в Крыму одного, променяв на немецкую колбасу.
Вот знаешь человека почти пятьдесят лет, и он тебе после всего такое выдает. Причем даже не выдает. Просто боится, это видно и чувствуется.
Только в начале мая разрешение на жительство и работу наконец-то стало готово, но надо теперь его еще получить, а это отдельная песня.
Нужны деньги. Каким только мытьем и катаньем я не стяжал эти деньги. Настяжал на первое время, но нужно их тоже еще успеть получить. Необходимо подготовить все бумаги. Готовлю. Нужно подлечиться — здесь это бесплатно, в Крыму я последние штаны продам за те же зубы. Вопрос двух-трех недель, не больше, а это сэкономит нам с папой кучу денег, хлопот и нервов.
Но папу бросили. Забыли в детском саду. Всех забрали, а он сидит, надев ботинки уже, стараясь тем самым приблизить долгожданный приход родителей. А их все нет и нет. За окном темнеет.
Я показываю ему его новую куртку, она дышит и не пропускает ветер и сырость. Подбрасываю в воздух две пары новых ботинок. Трясу перед экраном шикарной сковородой, которую взял на распродаже, и рассказываю, как мы будем на ней жарить картошку и вообще все что хочешь.
Папа не жалуется. Только вздыхает и смотрит грустными испуганными глазами с экрана скайпа.
Терпеть, отец самурая.
Часть третья
Вот я и снова вернулся из Германии туда, где должен сейчас быть. Три месяца тянулись как полгода. Все бумаги улажены, мне можно жить в России без визы достаточно продолжительное время. Насколько продолжительное, об этом мне не хочется думать.
Папа, наспех пожав мне руку, уже бурчит, это хороший знак, все остальное — это вообще праздник.
Дом снова полон свежих блох, прыгающих по хламу, кошка Котася худая и орет благим матом, тут предстоит все мыть, чистить, начиная от посуды и кончая душевой, напоминающей теперь капсулу погибшего космонавта. Но мышей нет, собственно, это все, что осталось от моего прошлого пребывания.
Правило первое — никогда не заводите частный дом, если у вас нет желания все свободное время в нем возиться.
Правило второе — никогда не оставляйте дом на попечение престарелых родителей.
Правило третье — родителей вообще никогда не оставляйте.
Вчера чинил холодильник. Узнал, что я упрямый осел и всюду лезу: кто выкинул ромашковый крем и банку из-под персикового компота? Баночка была папин старый, испытанный друг, в который так хорошо было класть пакетик с кефиром, а я ее выкинул.
Я посмеивался, наматывал третий слой изоленты на перегоревшие проводки, которые хирургическим чудом удалось сплести заново, и слушал, что вот ночью будет скачок напряжения, и трындец — сгорим все заживо, потому что мастер — криворук.
Потом я взял штепсель, сказал: «Папа — ложись!» — и включил холодильник.
Белый воин, который еще помнит мою юность, ожил и загудел как ни в чем не бывало.
Папа разом замолчал. Правда, заметил, что все это ненадежно, на соплях, а он пошел спать.
Я тоже лег спать, а сейчас проснулся от того, что у меня заболело горло. Надо сказать, что я практически никогда не простужаюсь, и гриппом меня можно обчихать — зря будете стараться, вирус испуганно ляжет к моим коротким ногам.
Но тут, видимо, перенервничал, как-то отвык, что ослом меня называет кто-то другой, а не я сам.
— Удушу сволочь хвостатую! Удушу!
Папа перебирает между пальцев рваный целлофановый пакет, словно не может поверить в то, что сожранные Котасей котлеты никогда не появятся вновь. Родственники ими нас угостили. Мне они не даются — разваливаются на сковородке и мало отличимы по виду от Белкиных подарков за домом. Съедобно, но это не котлеты же. А тут вчера я притащил домой десяток упругих, аккуратных колобков, как раз нам двоим с папой пообедать и даже поужинать. Папа ласково погладил котлеты и положил их возле раковины — размораживаться. Шесть мы съели сегодня еще до обеда, слишком соблазнительно пахли. А остальные папа снова сложил в пакет, но вместо того, чтобы спрятать в холодильник, снова положил их возле раковины. Ну и забыл. И я забыл.
А Котася — нет. Сожрала сколько могла. То есть все.
Как в одну маленькую кошку может поместиться разом четыре крупнокалиберные котлеты, я не знаю. Может, Котасю к физикам отправить?
Папа в гневе похож на зайца во хмелю. Трогательный гнев такой, очень беззащитный. Однако, я думаю, он впервые пожалел о том, что у нас в доме нет огнестрельного оружия. Папа бы точно разнес Котасю из двустволки на сотню маленьких вороватых кошечек.
— Убью паршивку! Сука такая…
Паршивка затащила свой чудовищно раздувшийся живот на самую высокую полку и смотрит на нас оттуда полным презрения взглядом. Я отношусь к еде философски. Есть — хорошо, нет — плохо. Но убивать никого за котлету не хочется. Смотрю на сытое существо и думаю, что чисто пропорционально это сейчас больше котлета, чем кошка…
Папа рыскает под полкой, как тигр по клетке.
— Зачем, зачем нам кошка? Одна пыль и воровство! Эх, такие котлеты были…
В общем, я с папой согласен. Хотя котлеты в нашем доме появляются редко и я привык к их отсутствию. Ничего, кажется, не изменилось. Папа же, наоборот, чувствует, что котлеты в доме есть, проблема только в том, что все они в кошке, и тоже по-своему прав.
Впрочем, Котася, сожрав нашу еду, принесла мне большую радость. У нас были еще куриные желудочки в холодильнике. Я сбегал на концерт, и папа остался один на один с желудками, которые очень любит. Когда я вернулся, уже совсем ночью, папа спал, Котаси на полке уже не было, а на плите стояла сковорода с жареными потрошками. Папа их оставил мне и снова забыл закрыть еду крышкой. Учитывая, что желудки были на месте, одно из двух: либо Котася уже удушена, либо слишком сыта. Гораздо более вероятно второе. И папа самое вкусное оставил сыну. Значит, он куда благородней Котаси. С этой приятной мыслью ложусь спать, старательно закрыв сковороду крышкой.
К утру проголодается не только папа.
Папа по моем возвращении пытается окончательно закинуть на меня ножку и показать, что он на площадке главный кобель.
Вожусь по дому, папа мне голосом, не терпящим возражений, помогает:
— Так, посуду вымоешь, за холодильником почистишь. Мусор выбросить, и чтоб не с пакетом, как в прошлый раз, а вытряхнешь, пакет принесешь обратно, его можно помыть и использовать снова, я проверю. На ужин жареной картошки хочу. И чтобы в четыре был дома, ты мне нужен.
— Хорошо, а ты подмети пока пол во дворе.
— Да, и подмети, хоть какой-то толк от тебя будет.
— Фиг тебе, раз так.
— Чего? Я, что ли, должен метлой шуровать, у меня силы нету!
— Кулаками махать по утрам у него силы есть, а подмести — нету.
У нас спортивное государство. Папа каждое утро делает гимнастику, куда включил элементы единоборств, я показал ему пару несложных движений, и теперь он гордо постигает искусство рукопашного боя. Мы еще всем покажем, если надо.
Я, как обиженный медведь, мрачно, но грозно бурчу себе под нос:
— Научился тут кричать на людей без мамы. Я не такой, чтобы на меня все время кричать.
Папа, как все хрупкие интеллигенты, решившие поиграть в крутых пацанов, тут же теряет форс и переходит в уныло-оборонительную позицию.