Максим Цхай – Про папу (страница 21)
Куда они идут сейчас? Конечно, в Белград, подумал я и улыбнулся.
Прекрасный город, наверное. Название какое, послушайте — Бел-л-лград…
Однажды умные цивилизованные люди — которые дарили подарки детям, наряжали для них елку на Новый год, принимали гостей, заботились о родных, любили Баха, Моцарта, хорошее вино и свежее пиво — собрали других таких же людей и стали притеснять их, унижать, а после и попросту жечь огнем и травить газом. Насмерть. Живьем.
Они были немцами? Да фиг там. Они были нами. Ужас и трагедия холокоста не в том, что «эти изверги-немцы». Это вина не отдельного народа — это позор и вина всего человечества.
В нас сидит зверь. И не благородный, красивый зверь. Животное. Жестокое, себялюбивое, которое всегда право и — что бы ни сделало — в любом случае себя оправдает.
И как только окружающая среда перестанет этому противостоять или, напротив, начнет потворствовать, оно выйдет наружу и, нацепив на свою немытую, уродливую голову корону, одарит нас своими милостями. И мы примем эти подарки из его грязных лап — чувство превосходства, забвение боли и стыда.
Вина немцев за холокост — вина всех людей на земле. Вчера евреи, сегодня кто? Либералы, тупые американцы, ватники, узкоглазые, быдло, зомби, хохлы?
Дай волю животным, сидящим в нас, и всё повторится.
Купил папе в Гамбурге зимнюю шапку. Именно такую, как он хотел, чтобы из кролика.
Когда выбирал, думал: так, эта не пойдет, на горшок похожа. Эта девчачья какая-то, носить не будет. О, вот, как у летчика! Развернул ее — мягкая и пушистая. Ушки у папы мерзнуть не будут. И носить будет с удовольствием — вот, скажут все, настоящий летчик пошел.
Я понял, зачем люди заводят себе детей. Чтобы когда-нибудь не остаться сиротами.
Что мы знаем о любви? Я вот не знаю ничего. Она будто ветер, не видно его, не слышно, ощущается кожей и шорохом травы, но ведь это не он сам.
Ты просыпаешься с ощущением, что у тебя есть что-то хорошее сегодня, и тут же вспоминаешь, что есть на земле этот человек.
Это первый лист пролетевший. Это шорох тонкой травы. И однажды ты почувствуешь его кожей. Может, еще до того, как между вами что-то произойдет.
Вы знаете, как на фото определить, любят ли друг друга люди или просто встали обнявшись? Не смотрите на лица и сплетенные руки — смотрите на тела. Любящие обязательно их сблизят. И чем больше расстояние между телами, тем дальше друг от друга эти люди и в пространстве любви.
Сперва исчезает расстояние, потом и одежда, ближе, ближе, в одно.
Желание дополниться этим человеком, стать более совершенным собой. Отдать и взять все, и так по кругу, по нарастающей.
Трагедия отношений — когда один отдается, а другой — когда как. Недодает. Утаивает. Бывает — и просто не имеет.
Бывает, когда ты весь — открытая ладонь, а там — камень. Ты всем сердцем, бьющимся через кожу, — а там битое стекло и едкая жидкость. Проест, прожжет насквозь… Друзья и близкие будут смотреть на тебя с сожалением, но помочь не смогут, ты весь — там.
Однажды наступает опустошение. И ты уходишь. Потому что нельзя причинить добро. Любовь нельзя навязать.
Я могу над многим смеяться, улыбаться многим бедам. Но не этой. Потому что теперь нужно пережить, переплавить, отрезать те части души, которые пропитались насквозь этим человеком. А если отдался весь — пусть нарастет у тебя новая душа. Медленно, но вырастет опять, обязательно, как на выжженной, пропитанной горькой солью земле появится свежий росток и потянется вверх, к солнцу, за ласковым ветром.
Пусть буду я лист, ты трава. И теплый ветер, дающий нам жизнь.
Странно, что спустя уже несколько лет после ухода матери я совсем по ней не скучаю. Даже не замечаю ее отсутствия. Мне все кажется, что мы вот только что пообщались, минуты три назад. Причем пообщались, как всегда, как-то не очень, даже осадок остался…
Мать приходит ко мне в разном возрасте: то молодой красивой женщиной, то уже полной и седой, то и вовсе почти старушкой. Смотря о чем мы с ней говорим. Общаемся мы без слов, как две собаки. Вернее — как кошка с собакой, мы с мамой были очень разные, даже при внешнем сходстве.
Но все-таки она приходит ко мне. Каждый день.
И чем в более старшем она возрасте, тем меньше хочется спорить и ссориться. И мне. И ей.
— Там точные копии знаменитых актрис, королей, спортсменов. Там есть Мохаммед Али и Софи Лорен. Они как настоящие, ноготь в ноготь. От живого человека не отличишь. Здорово было бы все это увидеть. Я где-то встречала альбом с фотографиями, там была целая композиция, будто сидят на стульях артисты, у кого чашка кофе в руке, кто-то туфелькой играет…
Мама моет посуду, я сижу за ее спиной на ковре и слушаю. Мне девять лет, может быть, десять.
— Ой, а где этот альбом?
— Я не знаю, давно это было, может быть, в каком-то из журналов.
Сижу пораженный. Как это нельзя статую отличить от живого человека? Вот я бы точно отличие нашел.
Так я впервые услышал о мадам Тюссо.
— Мама, как жаль, что мы не можем туда с тобой сходить…
— Кто знает, вырастешь, будешь путешествовать, окажешься и за границей, увидишь все сам.
Ну, это фантастика, конечно. За границу один, без мамы…
Я перерыл все подборки журналов в доме. Больше всего досталось маминой коллекции журналов «Советский экран». Но я не нашел там ничего. Более того, я стал забегать из школы в книжный магазин и рылся там в вечных завалах иностранной литературы: вдруг мелькнет заветный журнал, где изображены восковые статуи, в точности похожие на людей…
Я даже решился и спросил у продавщицы, похожей на молодую корову в белой завивке: «А у вас есть альбом с работами мадам Тюссо?» Та, посмотрев поверх моей головы и не то презрительно, не то брезгливо скривив ярко накрашенные губы, покачала головой. И мне стало жутко обидно, я, как и мадам Тюссо, были для нее, в принципе, одинаковы — Тюссо пустой звук, похожий на рыбу, а я — пустое место, не человек, никто совсем. Ха, был бы я старше лет на двадцать, ты бы мне, тетка, с радостным криком весь магазин перерыла, из Москвы выписала альбом этот. Но тогда я еще об этом не знал…
С тех пор прошло много лет. Я побывал на разных выставках восковых фигур, впечатление было скорее неприятное — не люблю, когда мертвое притворяется живым.
Но детский голосок внутри моей души всегда повторял: «Это ведь не Тюссо. Там волшебство. Там куклы живые и теплые. И добрые, конечно. Иначе разве они бы маме понравились?»
Так и осталось словосочетание «музей мадам Тюссо» паролем, кодовым словом, тайным знаком, открывающим бархатно-парчовые двери в мир, залитый звездным и лунным светом, где живут добрые таинственные существа, похожие на людей, но все же не люди.
И вот спустя какие-то тридцать пять лет пробила половина двенадцатого на позолоченных часах амстердамской ратуши. И я иду в сторону настоящего музея мадам Тюссо. Конечно, он на красочной площади — дворец с золотисто-красным убранством входа, именно таким я его представлял, и очередь у кассы для почтеннейшей публики, и вот, вот, вот… Мой девятилетний мальчик дождался, пробили часы!
…И было не важно, что прототипы большинства фигур были мне незнакомы, а те, что были знакомы, живыми не выглядели вовсе. Подсвеченные яркими софитами, они не выглядели даже восковыми, а напоминали обычные манекены. Я спокойно потрогал руку Анджелины Джоли — твердый, холодный пластик на ощупь. Хорошо сделанный манекен…
Кругом были толпы туристов, все время фотографирующихся с фигурами, но ощущение сказки не покидало меня, ведь я снова был девятилетним мальчиком, сидящим на ковре в далекой Караганде моего детства, только теперь я рассказывал маме, как оно здесь, в Амстердаме, на самом деле. В музее мадам Тюссо, в котором мама так хотела побывать, но даже не мечтала об этом.
Я вырос, и это чудо, и я здесь совсем не по путевке «Спутника». Я уже скоро двадцать лет гражданин объединенной Европы, думаю и говорю на странном чужом языке, и даже вот эти голландцы меня понимают… Я написал две книги и снимаюсь в кино.
Ты можешь в это поверить? Я — нет. На самом деле мне девять лет. И я сижу на ковре. И мама, которой уже давно нет, вот она, молодая и веселая, рядом. Так что же невероятней теперь, где воспоминания, где мечта, а где явь?
Выходил из музея я уже немного другим. Мальчик во мне уже исполнил свою мечту.
На выходе в лавке сувениров я купил маленькую туфельку на память… В нашем доме в Симферополе есть мамин угол. Там стоят статуэтки, которые любила она, и висят на стенке смешные картинки и фотографии. Я принесу эту туфельку туда.
Запах лаванды люблю. И запах мокрого камня.
А еще, когда вечереет, запах ветра, скользящего прямо над кончиками травы.
Когда я возвращаюсь домой, всегда прохожу через небольшое старинное кладбище, давно уже превратившееся в зеленый парк.
Здесь свесили и переплели лапы замершие деревья, мягким ковром лежит молодая трава, а в конце весны здесь много маленьких светлых цветов, похожих на детские панамки. Здесь тихо, спокойно и хорошо. Тут гуляют влюбленные и рядом играет малышня. Иногда на поляне прямо возле могил затевают борьбу полуголые, коричневые, веселые болгары, приехавшие в Германию недавно, не знающие языка и развлекающиеся как могут.