Максим Цхай – Про папу (страница 18)
Я не вегетарианец, потому, конечно, этот текст не более чем жалейкины слезки. И все-таки. Лишний раз, развлечения для — не надо. Не надо стрелять.
Многие скажут, что этот эпизод — мелочь. А я вот вполне представляю себе, что, когда поплывет моя лодка в туман, к неизвестной земле, о которой буду знать лишь то, что из нее не будет возврата, первым вестником, который принесет мне листок с дерева, будет этот бедняга воробей. Принесет лист в клюве, сядет мне на плечо и скажет человеческим голосом: «Радуйся, земля близко. А зачем ты тогда меня убил, помнишь?» Чем я смогу оправдаться? Может быть, единственным — тем, что отвечу: «Помню».
Часть вторая
Снова под моими шагами шоркает слякотным снегом Гамбург. Иной мир. Другие люди. Поезда и магазины другие — все другое. Но заговорил по-немецки с разносчиком чемоданов и снова почувствовал себя в своей тарелке.
Ни прописки. Ни дома. Ни родных.
Прекрасно.
Значит, я снова имею всё.
Папа, жди меня. Мы — мужчины фамилии Цхай, а не какой-нибудь средний род.
— Да не нервничай ты так, Макс.
— Отец уже привык со мной.
— Ну, пару месяцев всего нужно переждать.
— Почти три…
Мягкий свет заливает небольшую кухню. Огромный, похожий на белого медведя и одновременно на римского сенатора человек сидит со мной за маленьким столом. Это мой друг Женя Корнюшкин.
Вес за сто, рост под два. Рядом с ним все кажется маленьким и несущественным. Даже твои проблемы. Такой уж человек, всегда возвышается над всем, кроме друзей. Редкое качество.
— Значит так, пропишу тебя у себя, страховки там, все как положено, жить давай тоже ко мне.
— Крыша над головой вроде есть, а вот за прописку спасибо.
Без прописки в Германии ты никто и звать тебя никак. Маргинал. Можно быть им в душе, но по документам — в этой стране не советую.
Странное обаяние у моего друга. Что бы с тобой ни случилось, что бы ни произошло, если он рядом, создается впечатление, что все будет хорошо.
Почти три месяца будут обрабатываться мои немецкие документы в России. Будут решать, нужен в Крыму такой человек или нет.
Женька улыбается, доставая пиво. Немецкое. Единственное, чего мне недоставало в Симферополе.
А так все там есть и все хорошо. Ведь там мой состарившийся отец.
Но здесь — настоящие друзья.
Быть из рода Цхай — это прикольно.
Ну, во-первых, ты точно знаешь, что произошел от черепахи.
Да, согласно легенде, на берег океана выползла большая черепаха с панцирем из драгоценных камней, которая превратилась в человека. Люди отвели его к императору, и тот, побеседовав с ним несколько часов, сделал человека-черепаху своим советником. Тут легенда кончается и начинается история: все Цхаи — потомки этого сановника императорского двора.
Впрочем, нас настолько мало, что Цхай — это единственная корейская фамилия, не имеющая «поя», то есть фамилии второй, как принято у корейцев. При русификации она просто откидывалась, Ким Чен Ир, приняв российское гражданство, стал бы просто Кимом. Ну или Ченом, по имени Ир. Впрочем, имя бы тоже русифицировали, в Ираклия, например, потому у многих пожилых корейцев такие вычурные имена, но это другая тема.
Так вот, Цхаи — это настолько малочисленный род, что мы и в Корее просто «Цхай», и точка, и все мы состоим друг с другом в близком, кровном родстве. Родство настолько близко, что носителям фамилии Цхай нельзя вступать в брак друг с другом во избежание кровосмешения.
Женщины Цхаи красивы и тонкокостны, мужчины же носят в себе три родовых признака, о которых мне поведал когда-то еще мой дед.
Так как мы произошли от черепахи, у мужчин рода Цхай уплощенный свод стопы («лапа черепахи»), крупные, не характерные для корейцев, часто с горбинкой носы («клюв черепахи») и некая интимная подробность, о которой я не буду здесь распространяться, но очень не хотел бы утратить ее с возрастом.
Таков был мой дед, отец, мои дядья, и таков я сам.
Поэтому, когда в симферопольский клуб приехал диджей, носитель моей фамилии, я, конечно, сразу пошел знакомиться — родственник все-таки.
Молодой симпатичный парень, он понятия не имел, что его прапрадед носил панцирь, и очень был рад узнать, кто он и откуда.
Я начал разговор издалека.
— У тебя ведь плоскостопие?
— Да! Откуда вы знаете?
Я улыбнулся — наш парень, Черепахович.
Остановился в доме у знакомой — чудесной девушки Саши Мороз. Она все время в разъездах, ей нужен человек, кто бы присматривал за ее котиками. Это прекрасно: где выживают коты, выживу и я.
Почти три месяца отцу надо быть без меня.
Темный экран. Папа опять не настроил свет возле ноутбука. Вижу только светлую полоску вверху экрана — это люминесцентная отцовская лампа.
Из мягкой, домашней темноты доносится только его ровный, глуховатый голос.
— Сегодня что-то особенно сильно. Покачивает и покачивает. Никуда не ходил, лежу целый день.
— Может, скорую?
— Давление померил, нормально. Для меня. Они не приедут.
Я молчу. Думаю. Папа молчит. Яркий, узкий свет неоновой лампы и большая темнота. У папы уже было два микроинсульта. Неужели скоро будет… Не буду об этом думать. Что толку думать об этом, находясь за тридевять земель?
— Ты телефон держи рядом, возле головы положи. Выставь на экран номер тети Веры, нажмешь ночью, если что, она поймет.
— Так и сделал.
— Воды бутылку поставь на пол. Крышечку открути заранее…
— Да.
До разрешения въезда в Россию еще почти три месяца. Нет, уже меньше. Скоро. Но какая огромная разница между «скоро» и «сейчас»…
— Максим, ты это…
— Что?
— Помнишь, у тебя была девушка Света?
— Помню.
На самом деле я не помню, конечно. Какая именно Света? Но я киваю — папа имеет в виду одну. Он единственный человек на свете, который видел многих женщин в моей жизни, каждый раз говорю ему: «Папа, смотри, какая у нас с тобой теперь девушка…» — он отмахивается, но смотрит на фото, мне кажется, с удовольствием.
— Света, помнишь? С которой ты тогда, в начале лета, ну хорошая которая.
— Помню, папа.
Папа молчит. Подбирает правильные слова. На экране не видно ничего, но мы будем видеть друг друга и не имея глаз, слышать, когда другой молчит.
— Максим, ты найди ее и женись на ней. Хорошо?
— Хорошо.
— Вот. А теперь я пойду спать.