Максим Цхай – Про папу (страница 15)
Мужик, пряча сверток за пазуху:
— О, какая собака, немецкая овчарка, одно слово. Уши, глаза! Не берет у чужих — правильно!
— Не слушай его, мужик, ты куда, я беру!
Мужик, помахав нам рукой, переваливаясь, удаляется. Я смотрю на собаку Белку.
— Да я бы не кинулась! Куда вот он пошел теперь?
— Не знаю, куда он пошел, а мы идем домой. Попрошайка. Болонка. Позорище.
Белка понуро идет за мной.
— …Такой мужик был хороший, колбасой угощал…
Мужик был хороший, да. И день хороший. И собака у нас с папой хорошая. Бесполезная только. На симферопольском рынке ее сестра купила, что еще ожидать. Немецкая овчарка, ага. Подделка ты китайская.
После того как приболел, я стал наблюдать очень интересные вещи. Папа делает все сам, пытается заботиться обо мне. И он посветлел лицом, ушло постоянное напряжение из бровей.
Выходит, отец должен о ком-то заботиться для комфорта?
Наверное, все-таки нет. Известно, как пожилому человеку порой необходимо чувство, что он нужен, что без него никак. А это чувствуется не тогда, когда хлопочут вокруг него, а когда нуждаются в нем.
Интересная мысль, простая, но когда это проявляется так очевидно…
Однозначно, заболел я не зря.
Папа накупил мне кучу булок, как раз тех, из-за которых скандалил пару недель назад. По левую руку теперь банка хорошего меда, по правую — малиновое варенье.
Папа на меня больше не кричит. Только наберет воздуху и откроет рот, я строю мину «прощаю всех», и он сразу делает вид, что зевает, поэтому похож на очень худого сома, вытащенного на берег.
Температура прошла, завтра вернусь в строй. Жизнь идет, йог спокоен.
Невзирая на мороз, снег и гололед, папа снова удрал погулять с утра пораньше. Опять напялил на голову шляпу, зимнюю шапку носить не хочет. Хорошо хоть меховые ботинки надел, еле упросил. Уже обед близится, где этот несносный старик?
О, явился шатало, с обмерзшими до манекенно-белого цвета ушами. Счастливый еще такой, с кульком конфеток в таких же белых руках. Привезенные мной из Германии лайковые перчатки папа уже успел посеять на улицах Симферополя, к весне вырастет перчаточное дерево. Впрочем, это вряд ли — папа потерял не одну перчатку, как все нормальные люди, а сразу две. Так что, скорее всего, не дадут добрые люди семенам прорасти.
Но раньше я сдохну тут.
— Где ты был так долго?
— В город ездил. Смотри, там конфеты уценили…
— Почему ты шапку не носишь?
— Опять? Не хочу.
— Холодно же!
— Да не холодно ни фига!
— Ты опять со мной препираешься?
— Та иди ты на хрен уже.
Так разговаривают современные отцы со своими родными сыновьями.
Вот что с ним делать. Я строгий противник телесных наказаний. С детства крайнее отвращение имею. В угол не поставишь. Мультики он не смотрит. А сладкого лишить у меня рука не поднимется, что я, фашист, что ли. Вы бы смогли вырвать у кого-нибудь из рук кулек карамелек? Вот то-то.
Сколько может выдержать человек? Я не знаю. Наверное, пока жив. Жизнь с тобой не считается. Ей не важно, как ты себя чувствуешь, болен ты или нет, сколько в тебе осталось сил, — несешь один мешок, бери и второй. Еле стоишь? А вот тебе еще и под дых сапогом. Нечаянно, жизнь не зла — просто ей все равно.
И ничего нельзя противопоставить ей, кроме своей выдержки и ума. Душа тут не поможет — ей только нести все это. Не озлобиться — одна задача.
Но одно хорошо: оказывается, я очень умный мужик.
Раньше мне ум просто не был нужен, мне и без него было хорошо. Потом — привычки не было. А теперь просто не нарадуюсь на себя. Как женщина ради дорогой ей цели может снести страшную физическую боль, так и мужчина снесет любую тяжесть души.
Главное — чтобы организм не сдал.
Интересная особенность пожилых людей: им нужно вмешаться во все твои дела и знать всё.
— Максим, а почему? А как? А может, так? Не, а я подумал, и вот что…
— Папа, не дергай меня, пожалуйста.
Правда, так я отвечаю, когда у отца слишком много идей на час времени. Обычно я мягче: «Папа, все нормально, все под контролем, пойдем лучше чаю…» Или: «Виктор Васильевич, оставьте этих мелочей…»
Теперь папе пришла идея, что я тяжело болен и попаду в больницу.
— Ты вот сидишь и не знаешь, как это бывает.
Парировать нечем, слава богу, действительно не знаю.
— Иди поешь чего-нибудь.
Есть не хочется. Но папа успокоится, вид жующего человека всегда очень жизнеутверждающий, но как можно есть, когда не хочется этого делать? «Ложка за маму, ложка за папу…»
— Да я лучше чаю.
— Ты так скоро умрешь. И мне еще больше хлопот…
Тяжелая была ночь, вечером почувствовал себя нехорошо. К утру я совсем выздоровел, но, видимо, организм в борьбе спалил все витамины.
— Папа, я пойду вздремну полчаса, не хулигань.
«Это были его последние слова, — мелькает в голове, — интересно, сколько людей на моих похоронах заплачет?» И вдруг понимаю, что будет-то народу всего ничего — одной бутылкой водки помянут.
Тьфу, что за фигня.
А это папа на меня смотрит так, будто прощается. Это на самом деле очень хороший взгляд. Но вытягивает все соки.
И папа оказался прав. Прикрыл глаза на час — проснулся в пустом доме. Убежал куда-то опять без спросу.
У меня до сих пор такое чувство, что мама вышла в магазин и задерживается где-то. Третий год уже.
Котася хотела сома. Очень хотела. Но ее выставили за дверь и не дали ни кусочка. Интересно, что она обо мне думает теперь? Соленой рыбы кошкам нельзя категорически. Я слышал — вот сразу подохнуть может. Боженька нам тоже дает не все, к чему лапы тянем. Плачь, не плачь… Вот поэтому роптание — грех.
И ты, Котася, не ропщи на меня.
Удивительно, как проявляются гены. Я, вообще, похож на мать физически. Это я душой и лучшей частью мозгов — в отца. Говорят, дети, внешне похожие на мать, счастливы — пусть говорят, приятно.
Но что интересно, когда отец меня таки допечет и ему прилетает сдачи, становится ясно, почему он успокаивается и даже счастлив. Интонации, жесты, даже выражение лица у меня в такие минуты становятся точь-в-точь такие, как у матери, мне это еще бывшая жена говорила.
Может, папа поэтому неосознанно третий месяц ходит вокруг меня и просит, просит разборок себе на радость?
Он прожил с этой женщиной сорок лет. Моисей бы и то, учитывая характер моей мамы, за это время с ума сошел. Ну, папа не сошел. Так, слегка.