Максим Сучков – Пост-Америка: как и почему меняются США (страница 4)
Третью орбиту циклов, по которой американская история вращается одновременно с двумя предыдущими, Клингберг назвал «внутренним политическим циклом». Он состоит из двух компонентов. Первый – цикл сменяемости либерализма – консерватизма. Как и у Шлезингера, этот цикл повторялся в американской истории каждые 30 лет в период с 1765 до 1900 года и каждые 15 лет в XX веке. По этой логике, начавшаяся в конце 1980-х – начале 1990-х либеральная фаза уступила консервативной. Второй компонент – цикл «свобода – союз», совпадающий, по логике Клингберга, с циклом «интроверсия – экстраверсия». Так, в период «интроверсии» приоритетом становится обеспечение индивидуальной безопасности и прав, что является отличительной чертой цикла «свобода». В «экстравертный» же период акцент смещается на более тесное сотрудничество и формирование международных организаций, что укладывается в принципы цикла «союз».
В начале 1990-х еще один свежий взгляд на цикличность американской истории предложили популяризаторы истории Уильям Штраус и Нейл Хоув[27]. Изучая различные поколения американцев, которых они определяли как «людей определенной возрастной группы, выросших в одинаковых исторических условиях и имеющих схожий набор ценностей и убеждений», Штраус и Хоув пришли к выводу о повторяющихся моделях поведения в истории США (и вообще всей человеческой цивилизации) при смене поколений[28]. Согласно их теории, история состоит из циклов продолжительностью в 80–100 лет, каждый из которых, в свою очередь, состоит из четырех периодов («превращений») по 20–22 года: подъем, пробуждение, спад, кризис.
Период подъема наступает после очередного кризиса: институты укрепляются, общество в основной массе переходит от индивидуализма к достижению целей совместными усилиями. Хуже всего в этом периоде тем, кто не включился в это общественное движение, но вынужден мириться с установленными для всех правилами. Примером подъема в США, по мнению Штрауса и Хоува, можно считать временной отрезок после Второй мировой войны, который закончился убийством Джона Ф. Кеннеди в ноябре 1963 года.
Второе «превращение» – пробуждение – период, когда индивидуальные свободы берут реванш у общественных институтов. Достигнув сытости в период подъема, граждане начинают тяготиться дисциплиной и государственным контролем и стремятся вернуть себе индивидуальность. Очевидным примером этого периода является т. н. революция сознания в США со второй половины 1960-х до начала второго президентского срока Рональда Рейгана в 1984-м.
За пробуждением, согласно теории Штрауса – Хоува, следует спад. Общество разобщено и не демонстрирует настроя на совместное спасение нации, повсюду наблюдается триумф индивидуализма. На момент изложения своей теории в середине 1990-х авторы полагали, что Америка пребывает именно в таком состоянии с конца 1980-х и что оно продлится до конца 2000-х.
Наконец, четвертый период – кризис. Бедственное состояние институтов приводит к их окончательной деградации, но одновременно дает шанс на их обновление «для выживания нации»[29]. Власти тоже получают необходимую встряску, граждане начинают воспринимать себя как членов более крупной группы, а культура меняется (и ее меняют) в интересах служения обществу – начинается новый подъем. Так, период кризиса, начавшийся в Америке с краха биржи в 1929 году, завершился успешным для США окончанием Второй мировой войны.
Каждое из четырех «превращений» задает новое настроение и тип поведения, которые Штраус и Хоув назвали «сезонами истории» и уподобляли временам года. Всего по этой методе они выявили 26 «превращений» за семь циклов англо-американской истории с 1435 года до второй половины 1990-х.
Конструкт Штрауса – Хоува был скорее творческой, чем научной теорией, хотя сами авторы вдохновлялись идеями цикличности истории – длинными циклами войны Арнольда Тойнби и Куинси Райта и экономики Николая Кондратьева, двухчастными циклами политики Артура Шлезингера – младшего и (геополитическими) циклами лидерства в мировой политике Джорджа Модельски.
Теория Штрауса – Хоува, в свою очередь, подвигла современного футуролога Питера Лейдена на разработку собственного креативного подхода к американской истории. Он опирается на анализ все тех же длинных – в среднем около 80 лет – циклов, в основе которых видит технологические сдвиги. Политические потрясения важны, но они выступают скорее одновременно фоном и «ставкой в игре». По мнению Лейдена, происходящее в Америке сегодня по своей значимости и «преобразующему эффекту» напоминает события Войны за независимость (1775–1783), Гражданской войны (1861–1865), а также периода Великой депрессии и окончания Второй мировой войны (1929–1945) – между этими вехами проходило как раз по восемь десятилетий. В каждом из этих периодов старые системы, долгое время служившие Америке, начинали деградировать и требовали «реновации», а в обществе обострялись дискуссии о моделях будущего развития страны. Все это могло длиться до четверти века. Но одновременно с этим зарождались основы нового роста, вызванного прежде всего появлением новых технологий. А эти технологии, по цепочке, стимулировали преобразования в экономике и общественном устройстве.
Благодаря этой объяснительной конструкции происходящее сегодня в США не представляется Лейдену чем-то катастрофическим. Он считает, что несмотря на отсутствие у Дональда Трампа «внятного плана по строительству чего-то нового» страна находится в начале 25-летнего цикла подъема, обещающего экономический рост и новую эпоху изобилия. Три предыдущих «перерождения» Америки были во многом стимулированы тремя крупными технологическими прорывами: промышленная революция на основе механизации и использования водной энергии при Джордже Вашингтоне; эпоха паровых двигателей и железных дорог во времена Авраама Линкольна[30]; развитие нефтяной промышленности, автомобилей и массового производства при Франклине Д. Рузвельте. Теперь, считает Лейден, сохранить мировое доминирование (и даже больше – «переизобрести американскую цивилизацию») позволят три ключевые технологии: искусственный интеллект («открывает эпоху разумных машин» и позволяет людям делать то, что раньше бы казалось «чистой магией»), технологии чистой энергии (переход от энергетики на ископаемом топливе к энергетике, производимой «технологическими средствами») и биоинженерия (революционные способы создания и модификации живых существ).
Оптимизм футуролога, возможно, не лишен смысла. Однако он признает, что развитие «американской цивилизации» в ее нынешнем виде стало возможным благодаря шести системным изобретениям эпохи Просвещения (1680–1800): механические машины, энергия угля, индустриальное производство, финансовый капитализм, национальные государства и представительная демократия. Иными словами, лишь часть из основ Америки была связана с технологиями, в то время как другие части – с устройством экономики и политического управления. Фокусируясь на технологиях как спасательном круге для «американской цивилизации», Лейден, кажется, упускает из виду, насколько сами американцы отошли от веры в собственные идеалы и своих же стандартов в государственном управлении.
Схематизация циклов американской истории помогает понять, из чего сложена американская действительность и что с ней будет дальше. Но есть и другой способ вывести «теорию Америки». Яркий интеллектуал современности и ярый сторонник трансатлантизма Уолтер Рассел Мид полагает, что для этого нужно выделить идейные школы американской политики. По этой части он предложил, пожалуй, самую обсуждаемую классификацию таких «школ-традиций»: гамильтонианцы, джефферсонианцы, джексонианцы и вильсонианцы[31].
Гамильтонианцы, говорит У. Р. Мид, рассматривают мир как один большой рынок и главной целью международной политики Америки видят укрепление ее позиций на этом рынке. Они со скепсисом смотрят на способности человека к совершенствованию и не сильно верят в то, что можно хоть как-то улучшить его природу. Но когда речь заходит о развитии торговли, поддерживающих ее институтов, правил и выгодах, которые можно из этого извлечь, гамильтонианцы становятся оптимистами. Для них бизнес – это одновременно и смысл внешней политики государства, и источник таких «сопутствующих выгод», как мир и стабильность.
Вторая школа-традиция, джефферсонианская, появилась примерно в одно время с гамильтоновской школой – как оппозиция ей. Джефферсонианцы убеждены: сердце американской политики – демократия как самостоятельное явление, а не как побочный продукт торговых отношений между странами. В отличие от гамильтонианцев, сторонники джефферсонианской школы верят в совершенствование личности и не верят в институты (особенно торговые), полагая их «развратителями человеческих добродетелей». Из-за этого убеждения джефферсонианцы не питают энтузиазма к развитию отношений с другими, считают, что важнее возделывать собственный «демократический сад», да и вообще ставят внутренние интересы страны выше международных. Сам Мид называет их «националистами», но в свое время такой подход джефферсонианцев прозвали «изоляционистским».
Джексонианцы также ориентированы на внутреннее развитие. При этом именно они стали идейными вдохновителями некоторых наиболее жестких позиций Америки по внешнеполитическим сюжетам. Джефферсонианцы склонялись к элитарности, верили, что демократия «передается сверху». Джексонианцы же – популисты и считают, что демократия «исходит от самого народа»[32]. В отличие от «робкого национализма» джефферсонианцев джексонианцы демонстрируют национализм воинственный, «легко возмущающийся». Они щепетильны в вопросах чести, мало беспокоятся об ущемлении прав иностранцев и «других низших сословий», не подпадающих под действие закона. Джексонианцы самые боевитые из всех четырех школ: они последовательно поддерживали расходы на оборону и не уклонялись от применения военной силы. Их цель в политике – победа Америки, защита ее чести и интересов, а не спасение мира.