Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 49)

– Да, – сказала Лиза, – только обещай меня не осуждать.

– Обещаю, – сказала я. – Ты же знаешь, я на твоей стороне.

Лиза криво улыбнулась:

– В общем, мы поехали ко мне в воскресенье.

– Я так и поняла, – сказала я.

– Прости, просто меня очень выбесил Юра и мне хотелось уехать, – сказала Лиза.

– Ничего, – сказала я, – бывает.

– Ну, в общем, мы приехали ко мне, еще выпили, – Лиза оперлась о стену, выставила вперед левую ногу: ее обыкновенная лекторская поза, – и Алиса стала мне рассказывать, какие у нее сложные отношения с отцом, и о том, что он не дает ей заниматься рисованием. И…

Лиза вздохнула, опустила голову.

– Я сказала ей, что нужно честно поговорить с отцом и сказать ему, что он неправ, – сказала она наконец. – Я ее уговорила сказать ему все, что она думает.

– Я не понимаю, в чем ты виновата, – сказала я.

– Она сначала не была уверена, что это хорошая идея. А я продолжала ее уговаривать. Потом мы пошли спать, на следующий день сходили вместе в кино и стали переписываться. В понедельник она сказала, что решилась поговорить с отцом, – сказала Лиза.

– Это было как раз перед тем как?.. – спросила я.

– Да. Алиса пошла с ним поговорить, а потом написала, что он ушел из дома, – сказала Лиза. – Она думала, что он вернется, а он…

– Ты ни в чем не виновата, – сказала я.

Не потому, что посчитала, что семнадцатилетняя девочка не может отвечать за поведение взрослого мужика, а потому, что я ей просто не поверила. Почему она вдруг решила сходить с Алисой в кино? И почему Алисин отец ушел из дома из-за такой фигни? Алиса всегда хорошо рисовала – каким дегенератом надо быть, чтобы ей это запрещать? Нет, что-то решительно не сходилось.

Я не люблю чувства беспомощности. Я могла бы сказать Лизе: «Ты врешь», но понимала, что она легко отметет любые мои обвинения. Оставалось только написать Алисе и попытаться разобраться в происходящем. Вот только достать телефон при Лизе было невозможно, потому что она бы сразу поняла, что я ей не поверила.

– Чувствую себя ужасно, – сказала Лиза.

– Все обойдется, – сказала я, – только лучше тебе с Алисой больше не разговаривать.

– Да, я понимаю, – сказала Лиза. – Спасибо тебе за поддержку.

Телефон жег карман даже сильнее, чем вчера, когда я по глупости включила его на секунду, входя с мамой в квартиру.

– Чаю? – спросила мама.

– Давай, – сказала я глухо, поворачивая экран так, чтобы она не могла его увидеть, но не решаясь нажать на кнопку выключения, – перед моими глазами белела грудь Маруси с бордовым, будто бы подкрашенным помадой соском.

Я не возбудилась в том смысле, который наверняка представляла себе Маруся: мои трусы остались совершенно сухими, дыхание не сбилось, сердцебиение осталось прежним. Но ощущение власти было невероятным.

И вот теперь, когда я стояла рядом с Лизой в душной от сигаретного дыма подворотне, мне снова захотелось этого чувства контроля. Мое, я. Я хотела, чтобы все было как мне удобно. Я хотела, чтобы Алиса не резалась, а Лиза не скрывала от меня своего преступления, в чем бы оно ни состояло.

«Еще. Хочу еще, сейчас», – написала я Марусе. Мое лицо в зеркальной дверце шкафа чуть исказилось.

Она ответила почти сразу: «Хорошо, Таня, секунду». Я представила себе Марусю, целующую мои щиколотки, и даже дернулась. Это ведь, наверное, щекотно.

Лиза облизала губы, закурила новую сигарету. Нам пора было идти на уроки.

Когда я вошла в кабинет Георгия Александровича, оказалось, что из двадцати девяти человек, которые учились в нашем классе, на математику пришли всего восемь. На подоконнике качал ногой Саша, и я тут же направилась к нему:

– Где все?

Я редко оказывалась в ситуациях, где кто-то другой понимает происходящее в нашем классе лучше меня. В такие моменты важно сразу найти кого-то, кто может все объяснить.

– Про всех не знаю, – сказал Саша, сдвигаясь, чтобы я могла тоже забраться на подоконник, – но Миру, например, мама в школу не пустила.

– Почему? – спросила я.

– Испугалась, что самоубийство – это заразно, – сказал Саша. – Остальные, я думаю, просто решили прогулять, раз есть повод.

Эпидемия прогулов поразила наш класс еще в прошлом году, но только теперь это стало настоящей проблемой. На физкультуру приходило от силы пять-шесть человек. На уроках физики я пару раз оказывалась одна. Учителя, давно работавшие в школе, ничего не предпринимали, зная, что повлиять на десятиклассников невозможно. Только на уроках Вероники Константиновны и Георгия Александровича еще соблюдалась какая-то дисциплина. Теперь пал и этот бастион несвободы.

Между тем прозвенел звонок, и мы с Сашей нехотя слезли с подоконника.

– Аны, кажется, не будет, – сказала я. – Хочешь со мной сесть?

– Давай, – сказал Саша, – хоть поболтаем.

Пока он ходил за своим рюкзаком, который лежал на стуле возле дверей, я думала о только что произнесенном «хоть поболтаем». В этой фразе прозвучало какое-то сожаление, которое мне очень не понравилось.

– Тебе кажется, что мы мало общаемся? – спросила я, когда Саша сел за парту рядом со мной.

– Что? – переспросил он. – Нет, ну то есть мы сейчас, конечно, меньше общаемся, чем раньше.

– Ты уже второй человек, – сказала я, – который говорит мне, что я стала меньше общаться со своими друзьями.

Я не стала добавлять, что первым была моя мама.

– Все взрослеют, – сказал Саша.

Еще год назад мне бы захотелось его ударить за такое «философствование», но теперь я уже понимала, что это не снобизм, а совершенно серьезные размышления.

…– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Саша уже собирался ответить, когда дверь распахнулась и в класс вошел Георгий Александрович. Он замер на пороге и оглядел полупустой класс. Я с удивлением заметила, что Лиза, которая, как я думала, уже должна быть в классе, стояла у него за спиной.

…– Сейчас… – начал Саша тихо, но Георгий Александрович его перебил:

– Саша, сядь на первую парту. Лиза, садись.

…Лиза послушно прошла ко мне за спину и села за последнюю парту. Георгий Александрович выглядел раздраженным. Он подошел к учительскому столу, распахнул журнал.

– Где все? – спросил Георгий Александрович у Саши, который оказался у него под самым носом.

– Не знаю, – сказал Саша.

– Что-то случилось? – спросил Георгий Александрович. – Концерт Фэйса-Гнойного? Митинг Навального?

– Я не знаю, – повторил Саша.

– Узнай, – сказал Георгий Александрович. – У вас же есть чат класса ВКонтакте? Воспользуйся своим телефоном и напиши: «Где все?» – сможешь?

– Хорошо, – сказал Саша, хотя никакого чата у нашего класса не было.

Была беседа «10А, умники и умницы», но в ней состояло меньше половины наших одноклассников. Саша достал телефон и принялся лихорадочно что-то набирать. Я незаметно заглянула в собственный ВКонтакте и увидела его сообщение в беседе: «ГА рвет и мечет, где все?»

– Ну что? – спросил Георгий Александрович. – Отвечают? Мы подождем.

Он сел на край своего стола и сложил руки на коленях. Если бы его морда была пошире, то получился бы вылитый Петр I, допрашивающий царевича Алексея.

– Пока никто не ответил, – честно сказал Саша.

– Давай сюда телефон, – сказал Георгий Александрович, – так я сразу увижу, когда кто-нибудь напишет, и не буду переживать из-за их отсутствия.

Он забрал у Саши телефон и положил его на край стола. Саша замер от испуга, потому что последнее сообщение (Юрино) перед его просьбой было таким: «Блеать, кто-нибудь может сказать ГА, что я больше его блядскую домашку делать не буду?»

Я быстро набрала в беседе:

«Чуваки,

Не круто.