Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 48)
Ревность – противнейшее из человеческих чувств по двум причинам. Во-первых, потому, что является противоположностью к паре главных достоинств – честности и доверию. Во-вторых, потому, что является проявлением собственничества, которому нет места в здоровых отношениях. Я чуть не заплакала от стыда, понимая, что раз за разом падаю в яму, которой пыталась избегать всеми возможными способами.
«Не бойся, все будет хорошо», – написала я. Лиза не ответила.
Зато написала Маруся: «Если ты не будешь отвечать, я обижусь. Ты – плохая!» Она думала, что на меня подействует такое ребячество!
С другой стороны, нужно было чем-то занять голову. Я несколько секунд стучала по кнопкам, просто чтобы помучить девочку надписью: «Таня набирает сообщение…» – а потом отправила всего одно слово: «Хочу». И вот пусть сидит, гадает кого, куда и как.
Я вышла из метро и, глянув на телефон, решила подождать маму и пройтись до дома вместе. Если в ее распорядке дня не произошло изменений (а мама бы обязательно написала), она должна была выйти из метро около девяти, и значит, у меня было минут пятнадцать. Я встала у стены круглосуточного магазина так, чтобы не бросаться в глаза, и закурила, задумчиво разглядывая выключенный экран телефона. Что будет там через секунду?
У Лизы от алкоголя развивается паранойя, подумала я и тут же стала искать подтверждения этой мысли. Каждый раз, когда мы выпивали, неважно какой компанией, именно Лиза боялась идти гулять (менты) или включать громкую музыку (соседи вызовут ментов). К тому же, насколько мне известно, она была единственной из моих друзей, кого родители могли наказать за распитие. Оставалось надеяться, что после фильма они пойдут по домам и не станут пить еще.
В голове плохо клеилось Лизино поведение на вечеринке и мое представление о ее родителях. Возможно, Лиза сильно утрировала их участие в собственной жизни. Я попыталась вспомнить какое-нибудь подтверждение своих опасений по поводу ее мамы и поняла, что они полностью основаны на Лизиных высказываниях. Это становилось подозрительно.
«Это?» – загорелось сообщение от Маруси, и я, еще не открыв ВК, поняла, что она прислала мне фотографию. Что, вот так просто наше общение перейдет на новый уровень?
С другой стороны, а на что я рассчитывала? Я согласилась играть с ней в ее дурацкую игру – теперь приходилось расхлебывать. Только тут, держа в руках телефон с только что полученным сообщением, я поняла, что что-то идет не так. Я нервничала, я не думала о последствиях. Я позволила себе повестись на Марусины сообщения. Что-то заставило меня написать Лизе: «Все в порядке?»
«Да. После фильма поговорю с Алисой», – она ответила почти сразу.
«Ты не много выпила?» – спросила я.
«Нет. У Глеба был коньяк», – ответила Лиза. Это значит – много. Кто станет пить мало коньяка? Это слишком противный напиток.
«Пожалуйста, не переживай там», – попросила я.
«Не переживаю», – ответила Лиза, окончательно меня расстроив. Все шло не туда. Значит, нужно было написать Алисе.
«Привет, Алиса. Что ты сейчас делаешь?»
Прочитала, не ответила.
«Алиса?»
Снова.
Мне всегда было трудно сдержаться и не спрашивать человека до тех пор, пока он не ответит. Я могла написать тридцать сообщений ради самой скучной информации. «Что задали по математике?» – «Кто тебе нравится?» – «Лиза трогала тебя за грудь и теперь ты хочешь ее убить?»
От Маруси: «Таня?» А мне нужно было отвлечься.
Я открыла переписку и увидела вполне приличную фотографию: шея и ключица. Все Марусино – я узнала родинку на ее плече. Да, блин, именно «это» я «хочу». Но сказал «а», говори и «б».
«Еще?» – спросила я.
«Минутку», – ответила Маруся. Приятно думать о том, что кто-то для тебя раздевается. В каком-то смысле знать гораздо приятнее, чем видеть.
«Так?» – к ключице и шее добавилось несколько сантиметров кожи. Все еще на грани – большую часть груди Маруся прикрыла рукой.
«Еще», – написала я.
Наверное, мне хотелось пережать ее так, чтобы доказать, что есть рубеж, который даже она не перейдет. Чтобы она сказала «нет», или «не хочу», или «не сейчас».
Фотография. Я не успела нажать на уведомление, потому что из подземного перехода появилась мама. Я бросила окурок на землю и вышла из тени.
– Привет.
– Привет. Что с лицом? – спросила мама.
Она почти не удивилась моему появлению. Думаю, как-то так же она отреагировала и на мое рождение, – что-нибудь вроде: привет, милая, привет. Ты вся в крови. Тебя что, только что достали из чьей-то вагины?
– Все в порядке, – сказала я.
Прежде чем обсуждать с мамой всю эту историю с Юрой, Лизой и Алисой, мне нужно было самой во всем разобраться.
– Ну-ну, – мама покачала головой, но расспрашивать дальше не стала.
– Только что была в кино с Аной на «СТАККАТО», – сказала я, чтобы сменить тему разговора.
– И как? – спросила мама.
– Не знаю, я много отвлекалась, – сказала я.
– На что? На Ану?
Мне не было видно маминого лица, потому что мы как раз вышли с освещенной улицы в переулок, но я хорошо представила себе, как она улыбается уголком рта.
– Нет, там вначале был трейлер фильма «Три письма до полуночи». Очень завораживает, – сказала я.
– О чем это?
– Про девочку, которая каждый день пишет себе по письму.
– Подожди. Это по книжке, что ли, по «Письмам до полуночи»? – Вот теперь мама удивилась.
– Ну да, а ты что, ее знаешь? – спросила я, уже заранее расстраиваясь, что и об этом мама узнала раньше меня.
Мне очень редко удавалось рассказать ей о чем-то классном и новом.
– Конечно. Да и ты ее знаешь. Тебе ее папа читал в детстве, – мама остановилась и посмотрела на меня: – Или ты не помнишь?
Я не помнила. «Читал» – значит, мне было около трех лет.
– Ну ты что! Там же было стихотворение, которое тебе так нравилось, – мама прикусила губу, а потом продекламировала:
Это были те же строчки, что звучали в трейлере, но я восприняла их совершенно иначе. Точно-точно, что-то такое было давным-давно. Я судорожно хваталась за воспоминания о воспоминаниях о воспоминаниях. В голову лезли папины фотографии – я видела его совсем маленькой, поэтому всю жизнь привыкла полагаться на фотоальбомы и мамины рассказы. Раньше мне никогда не хотелось так сильно его вспомнить. Увидеть, обнять, что-нибудь рассказать – да. Мне было обидно, что у других рядом есть папа, а у меня нет. Что у них есть выбор, с кем остаться в случае развода или при походе в кино, а у меня нет. Но те три с половиной года, которые я прожила с папой, в моих мечтаниях почти не всплывали. В первую очередь, потому, что последний, самый тяжелый год перекрывал все предыдущие, даже если бы я помнила их четче.
Мама обняла меня, но не стала, по обыкновению, пытаться заглянуть мне в глаза. Видимо, ей были хорошо понятны мои стыд и обида. Обида, потому что я жила без чего-то важного, а стыд – потому что не смогла это что-то важное признать при встрече. Мне всегда было стыдно, когда я не могла вспомнить что-то важное, – ничто так не напоминает о собственных слабостях, как ограничения памяти. Я в подробностях помнила то, что происходило со мной с первого класса, но все, что было раньше, затягивал туман войны.
– У нас дома есть «Письма», только на антресолях, – сказала мама, и я подумала, что ей, наверное, тоже немного стыдно.
– Пошли, – сказала я, проводя рукавом по лицу, – почти сухо.
Глава восьмая
Я не знала, что Алиса попытается покончить с собой. Раз – и все полетело по…
Перед первым уроком я оказалась возле Кофемании вдвоем с Лизой. В этом чувствовался какой-то злой умысел, хотя я хоть убей не могла придумать, какой.
– Между нами ничего не было, – сказала мне Лиза.
Она была собранна и явно готовилась к моим расспросам. Я совсем не знала, о чем ее спрашивать.
– Не нужно мне было ее звать, – сказала я.
Вот это была правда, с которой не поспоришь. Что бы там у них ни случилось, все обошлось бы, если бы я не позвала Алису на вписку.
– Ты ни в чем не виновата, – сказала Лиза. – Знаешь, я могу тебе все объяснить.
– Да? – спросила я.