Максим Сонин – Письма до полуночи (страница 2)
Таня протянула мне сигарету – и я забыла про конверт в рюкзаке, потому что конверт и Алиса – это одно, а Таня, сигареты и мусорка – это совершенно другое. Даже мысли о том, что я собиралась бросать курить, на время отступили.
Таня – невысокая и красивая девушка. Кроме помады цвета «кардинал», на ней почти не было косметики – только тени. Или, может быть, не было и теней – я хотела откинуть ее челку и посмотреть поближе, но в подворотне было много народу. Одиннадцатиклассники уже ушли, но зато до Кофемании добрались остальные десятые и девятые классы. Я потянулась к Тане, потому что хотела попросить у нее зажигалку, но она вдруг развернулась и обратилась к кому-то в толпе. Я постеснялась ее окликать и замерла на месте, стараясь изобразить непринужденность.
– Ана? – Юрец протолкнулся ко мне и протянул свою зажигалку – желтый Крикет. Кто-то, кажется Лиза, говорила мне, что желтый Крикет – это к ментам.
– Спасибо, – я обняла его, одновременно стараясь пробраться поближе к стене, – совсем не хотелось курить и толкаться.
– Не за что, – Юрец странно повел плечами и чуть отступил, давая мне пройти.
Лиза кивнула вместо приветствия и тут же спросила у все еще висевшей рядом Миры:
– Что случилось у Алисы?
Я сразу вспомнила про конверт в рюкзаке и, чтобы чем-то заняться, стала разжигать сигарету, которая всего за несколько секунд в толпе успела истрепаться.
– У нее папа умер, – сказала Мира.
Лиза понизила голос:
– От чего?
– Разбился на машине, – сказала Мира и добавила зачем-то: – Поэтому ее в школе не было вчера.
– А я и не заметила, – сказала Лиза. Ее лицо приняло странное выражение, смесь раздражения и скорби.
Я знала, о чем она подумала, потому что я подумала о том же: «Кто такая Алиса?» Удивительно, что можно проучиться вместе столько лет и ничего о человеке не узнать.
Вчера мы поговорили с ней впервые за девять лет учебы в (первом, третьем…) десятом «А» классе. И то только потому, что я подумала, что никто не станет спрашивать у нее, как она себя чувствует. Ну, оттого что у нее папа умер.
– У тебя она есть в друзьях в ВК? – спросила Лиза.
Мира кивнула.
– Может быть, ей написать что-нибудь? – спросила Лиза, и я подумала, что вот оно, вот почему ее все слушают. Лиза говорила именно то, что приходило ей в голову, а в голову ей приходило то же самое, что и всем нам. Да, я узнала об Алисином папе раньше, но это же неважно, когда мысль пришла тебе в голову, – важно, что ты после этого сделала.
Я написала Алисе вечером во вторник, потому что мне нечего было делать и хотелось как-то отреагировать на то, что у нее умер папа. Не то чтобы мне хотелось ее пожалеть, нет. Скорее, мне не с кем было поговорить о смерти.
Смерть я не видела ни разу – ни разу за шестнадцать лет не была на похоронах. Ни разу не видела труп. А Алиса видела. В одном из первых сообщений она написала, что уже съездила с мамой в морг. Я сразу представила себе мрачный подвал с бесконечными рядами стальных коек, навеянный фильмом «Юленька».
А потом я спросила ее, могу ли что-то для нее сделать. Потому что иначе мне было бы стыдно. Так вообще часто бывает – я сначала сделаю что-нибудь из эгоистичных соображений, а потом приходится следовать зову стыда и совести.
«У меня есть конверт с рисунками, которые я хотела подарить ему на день рождения, – написала Алиса. – Можно я его тебе отдам на хранение? А я в какой-то момент его заберу – просто не хочется сейчас на них смотреть».
Я согласилась (конечно). Алисины рисунки я видела много раз – где-то начиная с пятого класса они появлялись в стенгазетах и проектах по истории. Маленькие человечки, перекошенные лица и бесконечные рисунки глаз. Алиса рисовала хорошо, дергано, будто правша, пишущая левой рукой.
– Я напишу, – сказала Мира, и экран ее телефона тут же моргнул.
– Ана? – Лиза обернулась ко мне: – Ты с ней говорила вчера.
Я кивнула, внутренне содрогнувшись. Не думала, что кто-то видел нас вместе. Не то чтобы в этом было что-то плохое, но в Лизиных глазах как будто сквозило осуждение. Есть люди, у которых в голове никогда не перестает работать механизм оценки происходящего, – они будто в реальном времени просчитывают все возможные вариации собственного социального будущего. Лиза сверлила меня взглядом, пытаясь разобрать мою душу на кирпичики.
– Молодец, – сказала она внезапно и чему-то кивнула. Аудиенция окончена.
Я затянулась и пустила струю дыма в сторону улицы. Тела, движущиеся вокруг нас, на мгновение слились в единое целое, и мне показалось, что подворотня быстро заполняется полупрозрачным паром. Со всех сторон ко мне тянулся теплый мир. Я оперлась о стену и, всего на мгновение, прикрыла глаза. Пар исчез, а Лиза и Мира отвернулись и говорили уже о чем-то своем. Я сверилась с часами в телефоне и стала пробираться к улице – до репетитора оставалось двадцать минут.
Глава вторая
Дома я вынула Алисин конверт из рюкзака и положила его на книжную полку, поверх стопки старых тетрадей. Туда я кладу нужные вещи, о которых на время можно забыть.
Час утонул в репетиторе и еще полтора – в домашке. К началу десятого класса я перестала делать все уроки, кроме МХК и математики.
МХК – потому что Екатерина Викторовна всегда расстраивалась, когда мы «забывали» что-то сделать, и никогда не ругалась по этому поводу, поэтому мне всегда казалось, что ей по-настоящему важно, чтобы мы хорошо учились.
Математику же не делать было нельзя – наша классная руководительница, Вероника Константиновна, видимо, спала с Георгием Александровичем: ее совершенно не волновали ее собственные предметы (литература, русский), но очень интересовала несделанная домашка по математике. Ссориться с ней не хотелось – это всегда заканчивалось малоприятными разговорами в коридоре. Вероника Константиновна стучалась в дверь кабинета математики, спрашивала у Георгия Александровича, есть ли не сдавшие домашнее задание, выводила их на «воспитательную беседу» и обидно промывала мозги на тему учебы. К десятому классу некоторые уже начали открыто ее слать, но мне до этого было еще расти и расти.
Я вообще старалась не конфликтовать с учителями. Не потому, что я их боялась, а потому, что они очень мало для меня значили, а тратить время на людей, которые мало для тебя значат, – неправильно.
«Ты сделала математику?» – написала Таня, как раз когда я списывала последнее задание с superreshebnik.ru. Георгий Александрович, как бы он ни молодился, был человеком старым и совершенно не понимал того, что задавать десяток одинаковых номеров по алгебре – пустая трата времени. Я списывала домашнее задание не потому, что не могла его сделать, а потому, что в жизни есть вещи гораздо более важные. Каждое решенное уравнение – это потерянные десять минут, а я и так каждый день скидывала по час-полтора жизни при помощи сигарет. Приходилось экономить на домашке.
«Да, скатала», – ответила я Тане. Вдруг захотелось, чтобы она мне не писала, – достало. Я убрала пальцы с клавиатуры и задумалась. Обычно Таня не вызывала у меня раздражения. Наверное, я просто давно не курила, подумала я.
«Прости, не буду отвлекать», – Таня часто извинялась.
«Ничего. Просто не в настроении». Мне, на самом деле, не хотелось ее обижать, и я написала еще: «Уроки достали».
Еще недавно я бы даже не подумала так сделать – объясниться, но с некоторых пор, с середины июля примерно, я стала замечать за собой желание сглаживать конфликты – видимо, это проявление внутреннего роста. Или деградации. И все опять сводилось к курению. Я решила бросить курить, но вместо этого я делаю другие добрые дела. Выкурила сигарету? Не обижай подругу – и сигарета тебе простится. Выкурила еще одну, просто из упрямства? Помой посуду – и ты уже снова молодец.
«Я хотела тебя в кино позвать», – написала Таня. В кино? Зачем? Не то чтобы мы никогда не ходили в кино вместе, но последние пару лет мы редко виделись вне школы. Разве что курили у Кофемании.
Я вспомнила, что в шестом классе мы часто ходили гулять по Афанасьевскому переулку. Потом Таня сблизилась с Лизой и другими одноклассниками. Я же так и осталась волком-одиночкой.
«На что?» – спросила я.
«СТАККАТО», – Таня ответила почти моментально, будто предугадав мое сообщение. А я-то думала, она несерьезно.
«Когда?» – я взяла из холодильника коробку с «Рафаэлло» и стояла с ней напротив раковины. Конечно, лучше было бы что-то приготовить, но мне было страшно лень.
«Завтра», – и почти сразу: «Я знаю, у тебя репетитор. Есть сеанс в „Соловье“ в шесть».
Все она знает. Я поцокала языком, положила в рот шелушащуюся конфету. А ведь нормальные люди едят еду.
«Подожди секунду», – написала я.
«Хорошо».
Я жевала конфету и смотрела в окно – уже наступил вечер. Деревья будто прогнулись под осенним небом и теперь дружно стонали изломанными ветвями. У самого окна пролетела птица, голубь.
Я думала о том, что «Соловей» – хороший кинотеатр. Почему-то раньше мне всегда казалось, что именно там у меня случится первый настоящий поцелуй. Всякая школьная фигня не в счет.
Меня всегда удивляло, с какой серьезностью относились мои одноклассники к играм в «бутылочку» и «правду или действие». Если считать игры, так я просто форменная проститутка. В шестом классе я за вечер поцеловалась с шестью разными мальчиками. И двумя девочками – когда бутылочка указывала на человека твоего пола, ее полагалось крутить заново, но иногда, если выпадало на двух девочек, мы плевали на это правило. Я целовалась с Лизой и с Мирой, еле касаясь их губ, словно это были губы моей тети Анастасии из Саратова. В общем в «Суздале» было неромантично – побитый линолеум и скрипучие кровати, – а вот в «Соловье» было что-то особенное: в сплетении этажей, в серых ступенях, стекающих узкой улочкой к станции метро «Краснопресненская». Конечно, вид немного портил зоопарк, но что поделать?