Максим Сонин – Охота (страница 16)
Когда Вера вернулась из туалета, дилера на месте не оказалось. Она бросилась к выходу из кафе. По дороге встретила официанта, который, покачиваясь под музыку в наушниках, мыл пол.
– Вы моего друга не видели? – спросила Вера.
– Вышел. – Официант меланхолично поправил наушник.
Вера выскочила из клуба. На улице было темно, но слева что-то двигалось на земле. Дилер лежал на животе, а над ним склонился человек в черном пальто.
– Что с ним? – спросила Вера, хватая человека за плечо. Человек резко обернулся, ударил Веру в плечо. Вере показалось, что бил человек кулаком, но в плече будто что-то разорвалось. Вера вскрикнула и отскочила назад, спотыкаясь о крыльцо. Человек поднялся, и Вера увидела, что дилер лежит лицом в землю и из-под его капюшона растекается черная лужа. Она закричала уже громче и сделала еще шаг назад. Человек тряхнул левой рукой, и стало видно, что он сжимает топор.
Вера развернулась и побежала. Впереди была стена дома. Вера свернула, услышала звон железа о каменную кладку. Плечо горело, и Вера почувствовала, что футболка пропитывается кровью. Сделала еще один рывок и уперлась в решетку, преграждавшую подворотню. Только тут вспомнила, что от дверей клуба уйти можно было в две стороны. Она рванулась между палок решетки, вскрикнула от боли в плече. Повалилась на землю, поползла, но это было трудно, потому что левая рука не слушалась. Вскочила, побежала, сгибаясь почти до земли. Свернула один раз, второй. Вдруг вернулся слух. Вера поняла, что за ней уже никто не бежит. Оперлась о стену, сползла вниз. И почти сразу потеряла сознание.
Глава седьмая
Отец толкнул девочку в комнату и закрыл дверь. Сима только проснулась, глаза еще не привыкли к темноте, и поэтому она не разглядела, которую девочку отец к ней привел.
– Сюда иди, – сказала Сима. Ее голова лежала на подушке, угол которой за ночь совсем вымок от слюны. Девочка подошла ближе, встала у самой кровати.
– Свечу зажги, – сказала Сима. Девочка в темноте видела плохо, поэтому долго искала сначала спички, потом свечку, хотя все лежало на тумбочке. Наконец чиркнула спичкой, осветила комнату. Сима скосила на девочку глаза. Это была не ее дочка. Ева, дочка Таи, сестра Юлика и Софьи. В отличие от отца, Сима про всех обительских помнила, кто свой, а кто нет. Ведь сама рожала, сама у многих роды принимала. Свои – это Дмитрий, Адриан, Злата и Варлаам. Варлаама Сима родила, когда уже ходила со свороченной челюстью, – и с тех пор отец с ней не жил, а другие братья и раньше ее боялись. Так что с тех пор, как Варлаам родился, Сима стала своими детьми внуков и внучек считать. Любимый внук у нее был Златин Акся, но и других Сима любила, даже если не всегда отличала. Зато про чужих точно знала. Они все были в Таю и Лукию – светловолосые, худые. Лукия, мать трех старших сестер, давно умерла, ее Сима почти не помнила, а вот Тая прожила в Обители долго, почти двадцать лет, и ее даже многие из нынешних мелких застали. Разве что Ева вот вряд ли мать помнила. Та умерла, когда Еве еще и года не исполнилось.
– Ты что сделала? – спросила Сима. Лицо у девочки было заплаканное, а на плече Сима разглядела большой синяк, как будто девочку за это самое плечо оттаскали, но, если бы она чем-то серьезным провинилась, ее бы отвели не к Симе, а в погреб под молельней. Отец давно использовал Симу для устрашения младших там, где наказывать их было не за что, да и незачем.
Девочка дрожала и шевелила губами, но ничего не говорила. Сима вытащила руку из-под простыней, протянула к девочке, коснулась ее руки.
– Ну, – спросила, – Ева. Что у тебя случилось?
– Я отцу рассказала. – Ева посмотрела вниз и сразу заговорила увереннее. Сима поняла, что девочка боится ее лица. Сима и сама его боялась, поэтому зеркало у нее в комнате было завешено черным платком. – Что Юлик, и Злата, и Акся хотели сбежать утром. – Ева потерла себе щеку, отдернула руку. Знаками мелкие пользовались между собой и иногда со старшими сестрами, но с отцом или Симой пользоваться ими не полагалось, потому что отец знаков не понимал и не любил. Сима же привыкла все время быть с детьми и поэтому знаки немного разбирала.
– Покажи, – сказала она, чуть-чуть сжимая пальцы и поводя запястьем. Девочка посмотрела на нее испуганно. – Можно, – сказала Сима. – Покажи знаками.
– Юлик вернулся из города. – Девочка махнула рукой, потом изобразила большим пальцем круг. – И сказал Злате, что увезет ее, а еще возьмет с собой меня и Аксю, но мы ему не поверили, тогда он поклялся, и Акся ему поверил.
Девочка шмыгнула носом, но не грустно, а зло. Смахнула черта сначала с левого плеча, потом с правого.
– Я Юлика знаю, – сказала она, – и он бы никогда меня не увез из Обители, он должен был привезти мне письмо от Софьи. А значит, это не настоящий Юлик приехал, а черт в образе.
Девочка изобразила однорогого детского черта, потом показала образ – провела пальцами перед лицом, высунула язык. В конце сделала половину креста и стушевалась. Сима прикрыла глаза, улыбнулась уголком губ, тем, который чувствовала. Она, в отличие от отца, считала, что креститься каждый должен сам, а не по разрешению старших. Сима бы и сама перекрестилась, но поднять руку сил не было. Вместо этого стала бормотать молитву:
Ева еле разбирала Бабину речь – что-то у Бабы в горле булькало, вздрагивал длинный язык, пробегая по иссохшим губам. Ева хотела отвернуться или снова опустить взгляд, но опознала ритм молитвы и поэтому чувствовала, что отворачиваться нельзя. Она знала, что случается с теми, кто отворачивается от слова Божьего, – отец объяснил.
Когда Ева к нему постучалась, отец не спал. Открыл дверь сразу и посмотрел очень строго, сжал руку в кулак. Ева тут же поклонилась, заговорила в пол, сжав руки в кулаки, чтобы знаками не показывать: «Отец, я пришла поклониться и сказать, что мой брат Юлик, и моя сестра Злата, и мой брат Акся хотят уехать скоро из Обители на грузовике и меня тоже хотели взять с собой, но я не поеду».
Отец Еву взял за плечо, сжал, завел к себе. В комнате у отца было хорошо: на стенах образа, на столе свеча и открыта большая книга. Еще запах стоял приятный – рядом со свечой, в маленькой плошке, дымился уголек, который отец обложил травами. Такой запах был только у отца и в молельне.
Комната была совсем маленькая. Только стол, стул, а слева, от стены до стены, широкая кровать. Кровать была не застелена, и там спиной к двери лежала какая-то из старших сестер. Раздалось тихое сопение – сестра спала.
Отец усадил Еву себе на колени, и она снова стала рассказывать, только уже подробнее. Отец гладил ее по волосам своей большой рукой, ничего не говорил, только один раз вздохнул глубоко, так, что грудью ударил Еву в спину. Но удержал ее рукой, не дал упасть на пол. Потом, когда Ева закончила, спустил ее на пол, опять взял за плечо. Неспешно поднялся, повел ее через ход к Бабиной комнате. Этому Ева обрадовалась – если бы отец хотел ее наказать, то сразу бы отвел в погреб, не стал бы оставлять с Бабой. Баба была, конечно, страшная, но совсем не такая, как икона в погребе, и младших не обижала. Ева крепко сжала губы, молитву проговорила в голове:
Дочитав молитву, Сима снова посмотрела на девочку. Отец бы хотел, чтобы она девочку хорошенько запугала, но Сима пугать девочку не хотела – и так уже представляла себе, что отец сделает с Юликом, Златой и Аксей. Это должно было с запасом девочку напугать.
Сима вернула к себе руку, сдвинула голову, чтобы рот закрылся, и стала говорить сквозь зубы. Так выходило более внятно, но челюсть сильно болела.
– Хочешь, сказку расскажу? – спросила она. Девочка послушно кивнула. – Какую рассказать? – спросила Сима. – Хочешь про Лушу премудрую? Или про Таю-красавицу?
– Про Лушу, – сказала девочка.
– Жила-была Луша, – сказала Сима. – Девушка очень умная, но не очень красивая. И никто не хотел ее брать замуж. И это было бы не страшно, потому что умная девушка и без мужа проживет счастливо, но Луша жила в маленьком городе, в котором без мужа ей делать было нечего, а денег на то, чтобы переехать, у Луши не было. Пришел к Луше один мужик. Был он уже не так молод, и у него была жена и дети, но еще у него был большой светлый дом, и он позвал Лушу с собой жить. Луша была умная и подумала, что лучше жить в большом доме с чужой женой и детьми, чем жить в маленьком доме и совсем одной. Поехала с мужиком в лес, стала там жить. Вскоре у нее родились три дочери. Одна была кривая, как прогнившая картофелина, другая круглая, как блин, а третья черная, как зола. Луша всех своих дочерей любила, и росли они вместе с хозяйскими детьми. Все было у Луши хорошо – вот только хозяйка, жена мужика, ее невзлюбила. Била, ругала, дочерей ее обижала. А Луша терпела, потому что в большом доме, с большой семьей, жить лучше, чем в маленьком доме и совсем одной. Только по ночам Луша молилась, чтобы в лесу ударила молния и убила хозяйку. И однажды Бог ее услышал. В лес ударила молния, разбила хозяйку, как старое дерево. Хозяйка стала такая же кривая, как младшая Лушина дочь. А Луша своей молитвы испугалась, пошла от дома к колодцу и бросилась в него, чтобы больше никогда ни для кого о такой участи не молиться.