Максим Сонин – Обитель (страница 41)
Вера и Мишка лежали рядом – Мишка на боку, лицом к окну, а Вера за ней, чтобы обнимать соседку, уткнувшись носом ей в плечо. Вера переживала: день вышел очень длинный и нервный. Она чувствовала облегчение, усталость, страх, даже ужас, непонимание и неприятную горечь. Сердце билось очень сильно, глаза закрывались, будто сами. Пока все равно нужно было ждать Элеонору и Микко – и Вера позволила себе задремать.
Мишка держала соседку за руку, чувствовала рядом ее тепло и думала только о девочке, с которой разговаривала ночью. С того разговора прошло уже много времени, но только сейчас Мишка позволила себе по-настоящему проститься с Евой. По лицу текли слезы. Мишка старалась лишний раз не шмыгать носом, чтобы соседка не заметила. Это было горе личное, свое. Горе по нарушенному обещанию, данному Евиной сестре, горе по ребенку, которому просто очень хотелось снова повидать сестру. Мишка уже решила, что молитву по девочке прочитает завтра, когда все дело будет закрыто. Нужно было пойти в церковь, поставить свечку, прочитать молитву перед ней.
Вера покрепче обняла Мишку – даже во сне она чувствовала, что той нужна сейчас поддержка. Мишка улыбнулась, прикрыла глаза. Сейчас молиться нужно было не за упокой, а за удачу.
Канцелярия епархии располагалась в небольшом желтом доме, который всегда казался Элеоноре смешным и уютным, но сегодня выглядел внушительной и неприступной крепостью. Здание окружал высокий витой забор, за которым виднелась полупустынная стоянка. В будке у шлагбаума сидел хмурый охранник.
По предварительной договоренности Микко отстал, чтобы в здание они вошли по отдельности. Элеонора перекрестилась на парадную дверь, не зная, в каких ситуациях это полагается делать, охраннику кивнула. Поднялась по невысокой лесенке, открыла тяжелую дверь.
Внутри была маленькая приемная с парой стульев и стойкой, похожей на регистрационную. За стойкой сидел молодой секретарь. Элеонора чуть ссутулилась. Нужно было передать церковную эстетику – говорить уверенно, но как бы сжавшись, осознавая собственную незначимость.
– У себя владыка? – спросила она у секретаря. Тот поднялся, покачал головой. – Что ж это… – Элеонора мелко перекрестилась. – А у меня к нему просьба от игумена Семена.
– Так я запишу, – сказал секретарь. – Или подождете? Он сейчас в совете, но попозже должен быть.
– А что ж в совете? – спросила Элеонора. – Что им от него нужно?
– Панихиду, – сказал секретарь. – Владыка хочет провести. Согласовывает с депутатами, чтобы все были.
Элеонора снова перекрестилась, сделала шажок в сторону. Сзади хлопнула дверь.
– Я подожду, – сказала она секретарю. – Вы бы мне только показали… где уборная.
– Конечно. – Секретарь улыбнулся. – Пойдемте провожу.
Элеонора обернулась всего на мгновение – увидела Микко, который, нервно оглядываясь, вошел в приемную. Взглядом указала ему на стену, где виднелась красная коробочка пожарной сигнализации.
Секретарь провел ее вверх по лестнице и по коридору до дверцы с табличкой «ТУАЛЕТ». Элеонора его поблагодарила, вошла в маленькую комнатку с начисто выбеленным унитазом и почти сразу, как только шаги секретаря раздались на лестнице, выглянула обратно в коридор.
Ей не пришло в голову, что кабинет митрополита может быть заперт, но теперь было уже поздно. Она быстро пересекла коридор, прошла через большие дубовые двери в маленький предбанник, за которым начинался еще один коридор. Здесь прижалась к стене, и как раз в этот момент воздух наполнился визгом сирены. Элеонора зажала уши, в которые сирена била даже сквозь толстый платок. Мимо пронесся человек в рясе, потом еще двое в обычной офисной одежде. Элеонора досчитала до двадцати, пошла дальше.
Еще один поворот, и наконец она оказалась перед нужной дверью. Повернула ручку, толкнула тяжелую створку. Дверь кабинета оказалась не заперта. Придерживая рукой сползающий платок, Элеонора скользнула внутрь.
Книгу, тяжелую, большую, она увидела сразу – та лежала на самом краю стола, рядом с компьютерным монитором. Элеонора пересекла кабинет, хотела взять книгу и тут заметила странную вещь. На тумбочке рядом с митрополитским креслом стоял тазик с водой. На его ручке висело полотенце. Элеонора задумчиво прикусила губу: если этой водой омывал руки митрополит, то у нее было сильное желание вмешать туда все имевшиеся таблетки «Двоицы» и посмотреть, что из этого выйдет. Она не знала, впитывается ли «Двоица» через кожу, но эффект, судя по рассказам детективки про приключения в Москве, от наркотика был сильный. Было бы интересно узнать, как митрополит будет корчиться.
Элеонора дернулась, поскорее схватила книгу, сунула под пальто. Зверские мысли отогнала. Таблетки надо было выбросить при первой же возможности – они пока никому счастья не принесли.
Она вышла в коридор, пробежала до предбанника и столкнулась нос к носу с секретарем.
– Ой! – взвизгнула Элеонора. – Я выход найти не могу!
– Туда! Вниз по лестнице! – Секретарь пробежал ми-мо к митрополитскому кабинету, и Элеонора бросилась к лестнице. Убираться из здания канцелярии нужно было как можно быстрее. Пролетела по лестнице, выскочила на улицу. Тут собралось довольно много людей, и Элеонора сразу склонила голову, засеменила к шлагбауму. Ее никто не окликал, никто не остановил. Все слушали сирену.
Остановилась она, только уже когда канцелярия осталась далеко позади. Отдышалась, снова пошла скорым шагом – теперь нужно было действовать очень быстро, потому что митрополит, конечно, сразу заметит пропажу. Может быть, ее обнаружат и раньше – именно за книгой мог броситься секретарь.
Сбоку из вечерних сумерек возник Микко. Ему Элеонора кивнула. Нужно было добраться до отеля и отдать книгу детективке. Элеонора не сомневалась, что та вмиг найдет все необходимое.
– Давай я понесу, – сказал Микко. Элеонора вынула книгу, сунула ему. Ей в платье с книгой было совсем неудобно.
Зато теперь ее можно было рассмотреть внимательнее. Книга была очень толстая, в твердой потертой обложке.
– Открой, – сказала Элеонора. Микко послушно раскрыл книгу. Стали видны рукописные строчки. То, что нужно. Элеонора успела испугаться, что это просто такая Библия, подарочное издание. Было бы страшно обидно. И так они рискнули очень сильно, и если при помощи этой книги не удастся заставить полицию развернуть серьезную охоту на церковников, то их обоих, скорее всего, ожидает арест за кражу. Вряд ли секретарь мог бы опознать Элеонору, но вот Микко он вроде должен был видеть неплохо. Фотограф свое лицо никак не скрывал.
Глава девятая
Двадцать пять лет руководила матушка Мария своим приютом. Сначала помогала Варваре, потом взяла в опеку сама двух девчонок. После уже получала детей через Варвару и из Обители – кто бы дал опеку слепой.
А слепой Мария себя не считала. Уже и не помнила, каково это было – глазами на мир смотреть. Жила она в мире звуков, запахов и шершавых пальцев. Знала, как касается каждый живущий в избе ребенок, как звучит его одежда, как дыхание пахнет. Знала и всю землю вокруг приюта – каждый камень и дерево, куст, склон и мшистую скалу. Умела водить машину и таскала на ней тяжести к избе с дороги, куда их скидывали братья или Варвара, иногда занимавшаяся доставками. Руки у Марии были сильные – любого из своих детей могла даже в старости в воздух поднять, встряхнуть. С кочергой и топором управлялась, потому что знала, что в своем доме должна все сама уметь. Детей каждый день до завтрака и потом, после еды и молитвы, гоняла в лес, но все это была школа, чтобы тоже умели сами дрова собирать, посуду мыть, чинить одежду, разжигать огонь, собирать грибы и ягоды. Жили на церковное продовольствие, на гуманитарную помощь – ее в приют привозили мешками, часто по два-три раза в месяц. Через благотворительные фонды, церковные сборы, центры помощи стекались деньги, распадавшиеся потом на одежду и крупу, на угли и дрова, на жидкость для розжига, на гвозди и инструменты, на бинты, пластыри и банки йода, упаковки аспирина и ибупрофена, пакеты с детскими книжками, на плюшевые игрушки, банки тушенки, краски и карандаши. Вся эта «помощь» сортировалась на церковных складах, распределялась по церквям, монастырям и приютам. Не одна Мария в области занималась детьми – были другие матушки, были и большие дворы, на которых жили часто целыми семьями самые бедные, бездомные люди. Через руки монахов, священников, матушек и прихожан разлеталась помощь к нищим и больным, к обиженным, обделенным, несчастным людям.
Мария всегда чувствовала себя частью этой сложной большой сети, знала, что должна оберегать каждого назначенного ей ребенка. Растить и учить, готовить к тяжелой жизни в мире. Ведь только ее трудами, ее стараниями существовало одно звено Божьего мира – и так было с каждым его звеном. Бог назначал людей, обременял, наказывал им беречь мир кругом.
За двадцать пять лет не меньше трех десятков детей прошли через ее приют, ночевали на ее полу, били поклоны у ее икон, бегали по снегу к озеру от ее избы, собирали чернику и малину в ее лесу. Потом ее дети, которых она воспитывала до двенадцати-тринадцати лет, одних с рождения, других с того возраста, в котором они попадали в церковь, разбредались по области – в монастыри, в другие приюты, в детские дома, в семьи прихожан, в попечительские коммуны. Одни вырастали и шли работать, другие навсегда оставались в монастырской земле. Мария их не запоминала, за взрослением их, как Варвара, не следила – ее забота была о тех, кто сейчас, сегодня в избе живет. Кого забрали, увезли или сама прогнала – тот с Богом и с другими людьми живет.