Максим Сонин – Обитель (страница 40)
– Яга услышит, – сказал один, – и тебя тоже накажет. Молиться нужно.
И они стали молиться – встав на колени, уперев в пол лбы, изредка поглядывая на иконы в углу. Ева тоже молилась, повторяла за остальными:
Даниил Андреевич прикрыл глаза, потер висок пухлым пальцем. Потом взял замолчавший телефон, набрал Гурова.
– Костя. – Даниил Андреевич говорил без обычной своей улыбки, слышной даже по телефону. – Журналистку нужно отпустить. Прямо сейчас.
Потом он еще долго сидел, глядя в окно и пытаясь понять, что его ждет. Набирали обороты проверки и инспекции. Нужно было ждать перестановок и увольнений. Даниил Андреевич знал, что ему министр больше не доверяет, что легко выставит во всем виноватым. Поделать с этим было ничего нельзя, поэтому Даниил Андреевич, заместитель министра внутренних дел и начальник полиции МВД по Республике Карелия, повернулся к стоящей на краю стола иконе. Посмотрел в мудрые глаза святого пророка Даниила, брошенного ко львам и вышедшего из их пастей живым. Прочитал сначала соответствующую молитву благодарности:
Потом представил лицо министра, совсем не похожее на благословенный лик святого. Пробормотал Даниилово: «Мене, мене, текел, упарсин». Еще нельзя было знать, как решится история эта для области. Нужно было верить, что Господь счел дни министра, взвесил его и нашел недостойным. Его снимут, оставят Даниила Андреевича. Закрыл глаза, снова стал читать молитву благодарности:
Элеонора с неприязнью смотрела на подошедшего дежурного. То, с какой уверенностью этот человек ее игнорировал, уже начало ее выводить из себя. То есть не совсем игнорировал – один раз принес еду и дважды выводил в туалет. То есть слышал. И при этом пропускал мимо ушей все, что она ему говорила. Один раз так сверкнул глазами, что следующий час Элеонора сидела молча.
– Ну что, – спросила она сейчас, – выпускаете?
Дежурный кивнул, достал ключ.
– В смысле? – Элеонора вскочила с нар, подбежала к решетке. Дежурный показал рукой, чтобы она сделала шаг назад. Он медленно перебрал ключи, нашел нужный, отпер решетку.
– Свободны, – сказал он, пропуская Элеонору.
– Мне нужно позвонить. – Она встала в коридоре, скрестив руки на груди, – а ваши коллеги разбили мой телефон.
– Аппарат на стойке, – дежурный запер пустую камеру и прошел мимо, толкнув Элеонору плечом. Она еле сдержалась, чтобы не пнуть его под зад. Вместо этого попыталась вспомнить телефон Микко, у которого остался ключ от квартиры. Что-то там было на два-два-три. Остальные цифры не вспоминались, поэтому пришлось звонить редактору.
Печка погасла, и никто из детей не решался снова ее разжечь, хотя у дверцы лежал коробок спичек, а рядом стояла старая бутылка святой воды. Ева очень хотела согреться, но один из мальчиков держал ее за руку. Хватка у него была крепкая, и Ева чувствовала, что если она попытается сдвинуться с места, то он ее ударит.
Лежащий на полу мальчик перестал хныкать, но лежал, кажется, все так же. Кажется, потому что в избе без печки было совсем темно. Ева зажмурилась, задрожала. Вспомнила сказку про черную нору. Про слепую девочку и строгого отца.
Жил-был один мужик, и была у него дочь, очень красивая. Дочь так любила свое лицо, что целыми днями только на себя и смотрела в зеркало. Мужик боялся, что Бог ее накажет, поэтому разбил зеркало. Тогда дочь стала ходить на реку и смотреть на свое отражение. Мужик прознал об этом, избил ее и на реку ходить запретил. Дочь от ударов плакала, а после, когда мужик спать ушел, собрала свои слезы с полу, скатала в ладонь и снова стала на себя смотреть. На глаза свои голубые, на волосы светлые, на кожу чистую. Час смотрела, другой, боялась, что слезы с ладони стекут и больше смотреть будет некуда. Так и просидела всю ночь.
Утром мужик с печки слез, смотрит, а дочь его сидит на полу, руки все в крови, а вместо глаз дырки, из которых кровь и капает. На себя насмотрелась. Мужик ее на улицу вынес, взял лопату, стал яму копать. Сказал ей так:
– Раз ты слепая как крот, то и жить будешь, как крот, в норе.
Сунул дочь в землю, засыпал землею же. Сам сел сверху, ждет, пока дочь одумается. А дочь себе в дырки земли напихала, не хочет без глаз жить. Воет, наружу просится. Мужик ей отвечает, чтобы не выла, а Бога о прощении просила. Дочь еще громче стала шуметь, ногти об землю пообломала, зубы. Мужик встал, топнул ногой, земля и разошлась. Видит, лежит в норе дочь – не дочь, а какое-то чудовище. Морда вся в земле, живот раздулся, между пальцев червяки сворачиваются. Мужик схватил чудовище, потащил на реку:
– На, – говорит, – смотри на себя красивую!
У дочери глаз нет, не видит она себя. Кричит, воет, у мужика из рук вырывается. Он ее и пустил. Упала дочь в воду, стала задыхаться, воду глотать. А сама слепая, не знает, что вода это. Стала молить о пощаде, и Господь сжалился, обратил ее снова девицей и на берег выволок.
Мужик ее по одной щеке ударил – левый глаз у нее и раскрылся. По правой ударил – правый раскрылся. Смотрят глаза здоровые, не земляные и нигде отражения не ищут. Поняла дочь, что не на себя – на отца смотреть нужно, и больше никогда ему не перечила.
В дверь постучали, и Вера выпрямилась, поморгала. Сидевшая рядом Мишка качнула головой:
– Открой.
В коридоре стоял Микко с пакетами. Лицо фотографа озаряла счастливая улыбка.
– Что такое? – спросила Вера, пропуская его внутрь.
– Элю выпустили. – Он поставил пакеты перед Миш-кой. – Она сейчас сюда едет.
Полчаса спустя ели уже вчетвером – точнее, ели Элеонора, Микко и Вера. Мишка заново пересказывала свои ночные приключения.
– Я поеду в епархию, – сказала Элеонора, когда Мишка наконец закончила. – Зайду туда, возьму книгу, выйду. Я там была один раз с командой, знаю, где кабинет. Мы там записывали небольшой репортаж. Вот только книги на столе не было, я бы помнила.
– Будем надеяться, что далеко ее митрополит не убирает, – сказала Мишка. Она все сильнее переживала о том, что весь план строится на значимости книги, о которой она слышала только от одного человека. Книги могло не оказаться в кабинете, а могло быть и так, что в книге не окажется нужной информации.
– А охрана? – спросила Вера. – И сам митрополит. Вы думаете, он пустит вас к себе?
– Микко, – повернулась к фотографу Элеонора, – ты мне нужен. Нужно будет дернуть пожарную сигнализа-цию.
Микко замотал головой. Вера хотела сказать, что легко дернет сигнализацию, но Мишка сжала ее здоровое плечо. Вера глянула на нее и промолчала.
– Микко, – Элеонора посмотрела на фотографа очень строго, – ты понимаешь, насколько это важно?
– Нет, – сказал Микко. – Я не очень понимаю.
Теперь уже молчали все. Микко хотел еще что-то добавить, потом просто покачал головой.
– Значит, поеду одна, – сказала Элеонора. – Только нужно домой зайти, переодеться.
Микко догнал ее уже на улице. Шел, понурив голову, и говорить ничего не стал, но Элеонора и так его поняла. Хлопнула по плечу. Чувствовала она себя превосходно.
На улице было хорошо, холодно. Снег сегодня не шел, но и не таял тот, что выпал вчера. Вечерняя улица блестела инеем.
Шли быстро, ни о чем не разговаривали. Микко угрюмо пинал асфальт, а Элеонора, наоборот, весело глядела по сторонам и пыталась вспомнить, где висит оставшееся от мамы платье в большие бордовые цветы. То ли в шкафу с остальной одеждой, то ли на антресолях, с тканью для шитья. Сама Элеонора платья никогда не носила, а для проникновения в епархию нужно было одеться прихожанкой. Это означало платье, пальто и платок. С платком тоже она еще не определилась, хотя тут выбор был больше – из давнишней поездки в Турцию она привезла себе три, и еще несколько остались с разных городских ярмарок. Элеонора с усмешкой посмотрела на Микко, подумав о том, что если попросить фотографа помочь ей определиться с платком, то он может случайно броситься на нее с ножом. Он и так явно уже жалел о принятом решении.
Элеонора сунула руку в карман за сигаретами и снова наткнулась на белые таблетки. Хотела выбросить в урну, потом не стала. Она не могла точно сказать, зачем бы они могли ей пригодиться, но все же ссыпала обратно, пощелкала пальцами у Микко перед носом.
– Сигареты есть? – спросила она. Микко молча вытащил из кармана распечатанную, но полную пачку. – Спасибо. – Элеонора закурила. – Спасибо, что решился.
– Не за что, – буркнул Микко. – Все равно потом вместе работать. Так хоть сядем вместе.
– Я уже посидела, – сказала Элеонора. – Не рекомендую.
Микко ничего не ответил.
Дома она нашла платье, подобрала платок. Прошлась по квартире, полной грудью вдыхая знакомый запах. Вроде бы уехала отсюда всего вчера утром, а казалось – будто месяц не была. Микко все это время прождал в коридоре. Нервным он не выглядел – наоборот, будто бы даже приободрился. На Элеонору в платке взглянул без удивления. А вот сама Элеонора, посмотрев в зеркало, вздрогнула. В низко затянутом платке, в старом пальто она была похожа на любую из женщин, приходящих на праздники в городские церкви. Было странно чувствовать, что от них она отличается только одеждой.