Максим Смирнов – Весна100 (страница 3)

– Я тебя не осуждаю.

– Думаю, ты бы тоже завидовал, если бы у тебя сохранились какие-то чувства, – Ира посмотрела на меня мокрыми глазами.

Она не плакала, слёз проступило у неё очень мало, но достаточно, чтобы я заметил.

– Не думаю. Я не завидовал даже, когда у меня были чувства.

– А когда их не стало? В плане, когда они пропали?

Я затянулся сигаретой ещё раз.

– После первой попытки. Тогда во мне что-то сломалось, – выдыхая, ответил я, – мне было лет четырнадцать. После этого мною овладело тотальное равнодушие. Я называл это тогда: «программой», – я сделал паузу, посмотрев на небо, – мне просто причиняла боль мысль о том, что родители из-за долгов продавали квартиру, отчего мы переезжали на съёмную. Я тогда забился в кладовке в старой квартире и пытался повеситься. Разумеется, это не единственный фактор. Было и много плохих, унижающих действий в мою сторону. Тогда я не мог за себя постоять.

Взгляд Иры был наполнен сочувствием и серьёзностью.

– Извини, – вытерев глаза, пробормотала Ира, – я тебя перебила.

– Ничего. Так вот, я никому не завидовал и понимал, что просто так вышло. Но это всё равно оказало на меня влияние. Работа, учёба, бытовуха – всё это труд, который годами ничего не приносил. А если и приносил, то какими-то крохами. Этот тлетворный эффект накапливался годами. Чтобы не сойти с ума окончательно, я перестал чего-либо ждать и надеяться. И эта позиция действительно помогла мне в своё время, но недавно я поймал себя на мысли, что я теперь вообще ничего не хочу. Это случилось, когда я впервые притронулся к плодам своего же труда. Когда у меня появились деньги, и я взял себе ноут и телефон. Помню, я их когда-то хотел, но сейчас, в моих же руках, они мне безразличны и не приносят никакой радости. И так будет с чем угодно. Я научился трудиться, но не радоваться. Я знаю, какой труд вложен во что угодно, и ничего из этого того не стоит.

Ещё на середине моего монолога я почувствовал, как водка с пивом оказали уже полноценный эффект. Язык немного заплетался, но я говорил значительно бодрее обычного. Закончив свою речь, я испытал странное облегчение от того, что наконец высказался. Помню, спонтанно на ум пришёл Сёма. Будь он здесь, то непременно бы пошутил, якобы я свой недельный норматив по словам выполнил за один присест.

Внезапно я ощутил, как Ира сжала мою руку крепче. Точно, я ведь держал её за руку всё это время. Я обратил свой взгляд на неё. Она положила свою вторую руку поверх на мою. Её запястья показались из рукавов, и я увидел множество зарубцевавшихся порезов на них. Я сначала подумал, что это ерунда, пока не увидел один, сделанный вдоль, который уходил вверх по руке и скрывался внутри куртки.

– Скажи, ты знаешь, как нам спастись? – не поднимая глаз, спросила Ира.

– Нет, – ответил я и сделал пару глотков пива.

Ира молчала. Я убрал стаканчик в сторону и придвинул её к себе, обняв. Уже давно было темно, и зажглись фонари, залив всё плотным жёлтым светом. Снег стал падать немного обильнее. Уютная и сказочная атмосфера вечера сменилась депрессивным реализмом.

– Я бы очень хотела, чтобы мы были нормальными… – она сказала это тихо, но очень спокойно, от чего стало даже как-то не по себе.

Мне захотелось сказать что-то обнадёживающее Ире, которая сидела, уткнувшись в меня лицом.

– Эй, – я постарался это произнести ласково, – похуй, прорвёмся.

Я даже скорчил некое подобие улыбки, произнося это, но в ответ получил лишь сдержанное:

– Угу…

Мы ещё немного посидели, пока не похолодало. После, выбросив весь мусор в раскуроченную урну, я повёл Иру домой. Одновременно с этим я в полной мере ощутил, что алкоголь полноценно ударил мне в голову.

Обратно мы шли, немного покачиваясь, тем же маршрутом. Я опять ни о чём не думал, но уже с какой-то едва уловимой тревогой. На душе было как-то гадко, но я не понимал, почему. Вот мы снова проходили возле галереи. Снова её рука была в моей. Такая же холодная и тонкая. И всё тот же уставший взгляд на её лице. Наконец я понял, что именно почувствовал. Мне нестерпимо захотелось порадовать свою подругу.

– А знаешь, – я почувствовал, как косноязычно выговариваю слова, но тем не менее продолжил, – всё не так уж и плохо, как мы себе рисуем.

Ира остановилась и посмотрела на меня с недоумением.

– Всякий раз, когда мы видимся, мне комфортно. Я чувствую себя понятым. Мне кажется, это взаимно, раз ты каждый раз выходишь со мной посидеть.

Ира приподняла край губы в нарочито печальной улыбке, и опустила глаза:

– Да, в том-то и дело, что только ты меня понимаешь…

– Ну хочешь, – я резко развёл руками, – я не знаю, я… Я могу… Бля…

Я огляделся по сторонам. Захотелось совершить какую-то влюблённую глупость, лишь бы отвлечь Иру от её печали. Мой взгляд зацепился за пустой постамент у стены галереи, который был метрах в семи от нас. Не говоря ни слова, я направился к нему. Подойдя вплотную, я, зачем-то, смахнул снег, который тонким слоем запорошил верхушку пьедестала, а затем начал на него неловко взбираться.

– Ты чего делаешь?! – Ира была в изумлении.

Встав на постамент, я, пошатываясь от выпитого ранее, обратился к Ире:

– Ты ведь хотела услышать мои стихи…

Взгляд Иры резко сменился. Он всё ещё не был радостным, но усталость в глазах сменилась чем-то вроде надежды.

– Есть стих, который я сочинил после одной из наших посиделок. Он о нашем взгляде на мир. Но в нём есть намёк на спасение…

Я достал телефон, намереваясь прочитать стихотворение, но он, сука, сел. Выбора у меня уже не было, а потому пришлось рассказывать по памяти:

Тысячи лиц и тысячи судеб,

Видны в жёлтых глазах,

Равнодушных домов.

Как в фасеточных, смутных,

Безфокусных линзах –

Сотни безвкусных проекций о том…

Как все жаждут жизни?

Ждут в ней успех,

Желают быть частью,

Но быть выше всех.

И крысиные возни,

Ссоры, сплетни и спех –

Лишь шаги к тому счастью?

На мой взгляд только смех…

Быть частью гонки за данность…

Пять минут собирать воздух в кулёк,

Чтобы перед смертью сделать сладостный вдох…

Победителем будет проигравший.

Не тот, кто терпел и, позже всех слёг,

Или – вдохнув полной грудью пакет рано – сдох,

Ведь сама игра – это глупость.

Я не боюсь смерти, я боюсь играть в жизнь.

Где товары: пот, слёзы и кровь бегунов,

Завёрнутые в упаковки.

Само участие в марафоне как высшая честь,

И валюта есть время по итогам кругов,

За вычетом любой остановки…

Потому выходные как сладостный приз,

А главная цель – это пенсия.

Дожить до жизни, вот так сюр-приз,