Максим Шраер – Исчезновение Залмана (страница 11)

– Ну смотри, это так, по верхам. Во-первых, надо было упомянуть, что это здоровенный остров, раз в десять больше Мартас-Винъярда. Они же пишут для американцев, но никак не привязывают к понятным величинам.

И Арт разразился целой лекцией о происхождении старинного названия острова – Эзель, о местных пиратах, опустошавших побережье Швеции, и о сааремских бунтарях, сражавшихся с датчанами и крестоносцами. К тому времени, когда их красный «опель» приблизился к проверочному пункту на переправе, Арт уже привел Айлин на север с недрогнувшим войском Петровым, вот-вот собирался перенестись вместе с женой в девятнадцатый век, когда Сааремаа превратился в популярный среди остзейских немцев курорт. Если бы американка, особенно ровесница Айлин, со стороны наблюдала тираду Арта, она бы подумала, что он чем-то разгневан. Но это было не так, и еще когда Арт только начинал за ней ухаживать, Айлин почувствовала, что это горение, издали казавшееся гневом или какой-то болезненной самонадеянностью, на самом деле было еврейской чертой характера, мальчишеским желанием всем угодить и всё узнать.

Во время переправы они сначала сидели в душном буфете на средней палубе, пахнущей кильками и свежей краской. Потом переместились на верхнюю палубу. Неподалеку от них расположились трое здоровенных парней в штанах и куртках из желтой клеенки, по-видимому, сааремских рыбаков. Все трое дымили.

– Викинги, – шепнул Арт, целуя Айлин в шею.

Викинги курили молча, лишь изредка произнося короткие фразы, едва шевеля губами. Самый высокий из них, здоровяк с соломенными волосами и карими глазами, смерил их взглядом, повернулся к воде и сплюнул через борт.

Пересекая Сааремаа с северо-востока на юго-запад, они минут сорок ехали в направлении Курессааре, столицы острова, только раз остановившись по пути, чтобы сфотографировать часовенку, сложенную из сине-зеленых камней. Дорога петляла, припадая к берегу моря. Меж стволами сосен мелькали расштрихованные солнцем отмели.

– Передохнем? – спросила Айлин, дотронувшись до его паха левой рукой.

Он свернул с шоссе, потом развернулся и поехал по песчаной дорожке. Они оставили машину на поляне у кривой сосны, совсем близко к воде. До эстонской независимости в этом месте, судя по всему, располагался пионерский лагерь. На узком пляже было две кабинки, когда-то оранжевые, но теперь уже ржавые и много лет не крашенные.

Они немного прошли в сторону хилых дюн, в которые упиралась лесная тропка, и Арт думал о том, что они не занимались любовью с тех пор, когда Айлин забеременела. И хотя акушер-гинеколог в присутствии Айлин уверил его, что можно не только путешествовать, но и «другое» тоже, Арт по-прежнему сомневался.

Они вскарабкались на дюну и осмотрелись. На краю дюны, там, где сосновые иголки вонзались в песок и где мох был бледен и сух, Арт расстелил полотенце, унесенное ими из пярнуской гостиницы. Они сидели на полотенце, сплетая и расплетая руки, будто пытаясь нащупать что-то друг в друге. Когда Айлин потянулась к нему и поцеловала в губы, Арт закрыл глаза и вдруг вспомнил своего жовиального дружка Костю Фраермана с Парка Победы. Костя объяснял ему и еще двум девятиклассникам, как его родители поступали, когда мать была беременна младшей сестренкой: «Чувак ложится на спину. Чувиха садится на него сверху, а руками вроде бы упирается в пол. Чтобы живот не повредить. И вот так они трахаются». Шестнадцатилетним советским мальчикам это казалось чем-то очень странным и перверсным, а теперь Арт и Айлин были этими чуваком и чувихой, этими родителями, ждущими рождения ребенка.

Они любили с какой-то особой нежностью и бережностью. Ее лицо было слишком далеко, чтобы дотянуться и поцеловать Арта. Год назад он начал раз в неделю наголо брить голову, и его горбатый нос теперь казался ей еще крупнее и артачливее, чем в первые месяцы их знакомства.

– Я люблю тебя, Арт, – прошептала Айлин. – Ты весь мой.

Она оправила длинную свободную юбку и легла рядом с ним. Он поцеловал ее в висок, потом в левую грудь, толкаясь губами в шов бюстгальтера.

– А что он сейчас делает? – спросил Арт, едва притронувшись ладонью к ее животу.

– Плавает взад-вперед, – ответила Айлин.

Уже поднявшись и отряхивая иголки и песок, они увидели двух льняноголовых девочек-подростков, которые засмеялись и стремглав кинулись в лес.

В Курессааре они остановились в отремонтированной трехсотлетней гостинице на городской площади. В лобби стены были из голого серого известняка, а пол – из истертых буро-коричневых плит с замазанными трещинами. Девочка на рецепции сначала не могла найти их бронь, и Арт заерзал от раздражения.

– Они евреев привозили на убой, – сказал он, повернувшись к Айлин.

– Тихо, – шепнула она, – тут же понимают по-английски.

Похожая на моль сотрудница наконец-то вернулась за стойку. Зардевшись от смущения, она объяснила, что бронь почему-то значилась в системе не под фамилией Герцевич, а под фамилией Арт. Никто не предложил занести их чемоданы в номер. Сам номер, двойная мансарда на третьем этаже, выходил окнами в заросший парк. Разлапистые липы нависали над усыпанными красным гравием дорожками.

На средневековой городской площади располагались старинная аптека, несколько магазинчиков и полдюжины ресторанов. Было заметно, что фасадам не так давно подтянули лица, что каменные стены отмыли и побелили, двери и оконные рамы освежили, дверные ручки и кольца отмыли и натерли до блеска. Но всего в квартале или двух от городской площади в глаза бросались знаки многолетнего запустения.

Вдоль мощенных булыжником улочек тянулись ряды деревянных домиков, выкрашенных в горчичный, желтый или коричневый цвет. На острове сохранилось немало советских машин, старых ржавых чудовищ, доживающих свой век в изгнании. Голосом посвященного Арт рассказывал Айлин про каждую модель, называя их как в юности – «москвичок», «жигуль», «запор». А «Победу» именовал «Виктория». Айлин слушала мужа и пила воду из привезенной из Америки фляги, всегда лежавшей у нее в рюкзачке. Арт говорил по-английски с едва ощутимым русским акцентом, скорее не акцентом, а намеком на акцент, и время от времени Айлин напрочь забывала, что он из России. Она вообще с трудом вписывала его в категорию иммигрантов, а вот о своей собственной бабушке, приехавшей в Америку в юности и прожившей там долгую жизнь, не могла думать иначе как об иммигрантке.

В кафе на открытом воздухе за углом от гостиницы они съели классический эстонский обед: вареную молодую картошку с жаренными с луком лисичками, приправленный сметаной салат из огурцов, помидоров и укропа и крыжовенный кисель со взбитыми сливками. Вздремнув минут сорок, они отправились смотреть главную достопримечательность острова – Епископский замок. Арт, который скептически относился к поездке на Сааремаа, поразился тому, как хорошо сохранились ров, мост и стены замка, сложенные из белого камня.

– Это, наверное, потому, что здесь в советское время было мало туристов, – предположил он. А потом добавил: – Похож на гигантскую ладью. Очень даже впечатляет.

Они медленно возвращались в центр, но не по главной аллее, а по краю неухоженного парка, пропитанного ароматом липового цвета.

– Словно чай липовый в воздухе, – произнес Арт, а Айлин посмотрела на него с удивлением.

На подходе к городской площади, уже завидев издалека медную вывеску своей гостиницы, они вдруг оказались в толпе горожан. Вокруг шумели эстонские голоса, гудели клаксоны.

– Что за фигня? – удивился Арт, совсем не ожидавший столпотворения на острове Сааремаа.

Они пересекли площадь и увидели, что на противоположной от гостиницы стороне высился двурогий шатер цирка-шапито, окруженный со всех сторон фургончиками и грузовичками и отделенный оградой от площади и толпы. Шатер был двухцветный, оранжево-красный.

– Бродячий цирк. Откуда ему взяться здесь, на острове? – сказал-спросил Арт.

– Шапито – как звучит волшебно! – сказала Айлин.

– Это, наверное, страшная халтура. Стареющие гимнасты и алкоголик-клоун.

– Вот бы попасть, – сказала Айлин. – Арти, давай попробуем?

В окошко сколоченного из крашеной-перекрашеной фанеры киоска было вставлено объявление, написанное от руки по-русски и по-английски: «Билеты распроданы. Следующее представление завтра». Из шатра доносились восхищенные возгласы детей, грохот хлопушек и трещоток.

– Завтра мы уже уезжаем, – вздохнула Айлин.

– Дай-ка я попробую, – оживился Арт.

Он усадил Айлин на скамейку у входа в магазинчик, где в витрине лежали шерсть и пряжа, и вернулся к киоску. Испытывая порыв какого-то давно забытого рыцарства, он громко постучал в окошко. Не дождавшись ответа, обошел будку и забарабанил в дверь, задребезжавшую от ударов кулака.

Из киоска-будки вышла женщина с волнистыми длинными волосами. На ее лице – на веках и скулах – лежала тень усталости. Без злости и раздражения, даже не окинув его взглядом, она сказала что-то на языке, который походил на эстонский.

– Алена, ты? – спросил Арт по-русски, еле управляя пересохшей гортанью.

– Темка? – сказала она почти беззвучно, вздернув горностаевые брови.

Они смотрели друг на друга, удерживаясь от объятий.

– Темка, – сказала женщина, – у нас представление. Мне надо бежать.

– Можешь меня… нас провести? – спросил Арт, все еще находясь в шоке от узнавания. – Моя жена…