Максим Шраер – Бегство. Документальный роман (страница 69)
И, наконец, был случай совсем анекдотический: мы с Максом приехали на очередной спектакль, а хозяин квартиры, инженер с козлиной бородкой, который заставлял своих детей дома говорить исключительно на иврите, объявил нам: что вход только для тех, кто твердо намерен ехать в Эрец Исраэль.
Во время сезона Пурима 87 и разъездов по городу я насмотрелся на самых разных советских евреев. Попадались отказники с пятнадцатилетним стажем, столь бескомпромиссные в своем решении ехать только в Израиль или настолько истово соблюдавшие иудейские религиозные обряды, что с ними трудно было вести непринужденные разговоры. Встречались и люди, которые, долгие годы проторчав в отказе, испытав на своей шкуре государственную антиеврейскую политику, продолжали считать Израиль недемократическим государством и мечтали об американском Эльдорадо. Поскольку мои ближайшие друзья были евреями, но при этом не принадлежали к кругу отказников, то для меня из всех этих встреч под знаком Пурима особенно важны оказались беседы с теми, кто все еще колебался и пока не принял окончательного решения уехать. Сколько советских евреев хотели эмигрировать или подумывали об эмиграции? Десятки тысяч тех, кто сомневался? Сотни тысяч тех, кто сознавал свое еврейство и стремился уехать? Наконец, мне встречались и такие (среди них оказывались не только люди старшего поколения, но и мои ровесники), кто утверждал, что и мыслить не может о разлуке с Россией, но при этом жаждал открыто и свободно выражать свое еврейство.
Между тем в отказнической среде множились слухи о том, что будто бы из Израиля тайно поступают средства на содержание труппы отказников или даже целого независимого театра. Слухи эти были не новы. На протяжении более двадцати лет интеллектуальную жизнь еврейского движения в Советском Союзе определяли две ведущие силы. «Политики» твердо стояли на позициях сионизма и
К концу сезона пуримшпилей к отцу неожиданно приехали двое участников труппы, брат и сестра Щеголевы. Это было поздно вечером. Мы с мамой пили чай на кухне. В форточку врывались апрельские ароматы весны и влажной земли.
– Мы слышали… точнее, нам сказали, что планируется создание театра, – выдавил набыченный Лев Щеголев.
– И якобы руководителем театра будете вы, – с горечью добавила Ира Щеголева. – Нам сказали, что это будет уже не наша труппа, а «Театр Давида». А ведь с нами даже не посоветовались!
Слова актеров привели отца в замешательство. Он сам не был в курсе планов «Театра Давида», в чем и заверил брата и сестру, приехавших по поручению всей труппы.
Прошло еще дня два, и к отцу с разговором приехал Юлий Кошаровский. Этот визит уже не был полной неожиданностью, хотя самого Кошаровского окружала аура таинственности. По профессии он был инженером-электриком, долгие годы нелегально преподавал иврит, в отказе пребывал еще с начала 1970-х годов. Кошаровский был худощав, элегентно одет, немногословен, и если уж говорил, то всегда остроумно и решительно, – отточенными, изящными фразами. Он был младше моего отца на пять лет и входил в костяк лидеров отказнического движения. В противоположность бывшему узнику Сиона Владимиру Слепаку, с которым мы с родителями близко общались в 1985—1987, Кошаровский не принадлежал к категории бойцов на баррикадах. Он представлял собой закулисного, тайного вождя, негласно возглавлявшего акции протеста и демонстрации отказников. Разговор Кошаровского с моим отцом происходил за закрытыми дверями в кабинете отца. Потом они вышли прогуляться на улицу, а когда возвратились, вид у отца был подавленный. Я присоединился к их разговору в прихожей, минуту-другую мы беседовали на посторонние темы. Почему-то отчетливо помню, что Кошаровский поинтересовался, как у меня дела с учебой и упомянул своего сына. Сын его был младше меня, кажется, еще учился в старших классах.
– У него одна, но пламенная страсть, – произнес Кошаровский, слегка перефразируя известные строки Лермонтова.
– Эрец Исраэль? – спросил мой отец.
– Нет-нет, – с бледной полуулыбкой отвечал Кошаровский. – Компьютеры.
Он ушел, а мы с отцом чуть погодя отправились на ежевечернюю прогулку. Мы шли мимо железной ограды госпиталя КГБ и мимо роддома номер 26, где я появился на свет почти за двадцать лет до описываемых здесь событий. Отец рассказывал мне о ходе беседы с Кошаровским. Сначала Кошаровский с большим уважением говорил о творчестве отца и о его пьесе-пуримшпиле. У него к тому времени уже был экземпляр недавно изданного в Израиле сборника «В отказе», в котором была опубликована первая часть романа «Герберт и Нэлли». Писателю-отказнику, такому, как мой отец, нужна поддержка, сказал Кошаровский. Не согласится ли отец возглавить еврейский театр? Настоящий, с регулярными постановками и расписанием спектаклей? Может быть, отец напишет новые пьесы на отказнические темы? Все это звучало очень заманчиво, но отец напомнил Кошаровскому, что локальная еврейская автономия – вовсе не конечная цель отказников. – А если на время, пока мы все еще сидим в отказе? – осведомился Кошаровский. – Ну разве что на время, – допустил отец. Тогда Кошаровский спросил отца, согласился бы он остаться в России и работать руководителем нового еврейского театра, даже если бы он получил разрешение на выезд. – Нет, оставаться в России я не хочу, – ответил отец. – Я только хочу уехать отсюда и вытащить свою семью.
– Вы поедете в Израиль? – теперь уже в лоб спросил Кошаровский.
Отец почувствовал, что его загоняют в угол. И у него, и у мамы были в Израиле близкие родственники, – два родных дяди, двоюродные братья и сестры. Он напомнил об этом Кошаровскому, а потом добавил, что решение ехать или не ехать в Израиль – это решение нашей семьи и только нашей семьи, и мы примем его все вместе, втроем. И что он не может гарантировать ни Кошаровскому, ни кому-либо еще, что мы поедем в Израиль. Кошаровский молча кивнул, показывая тем самым, что разговор окончен.
Последнее представление сочиненного отцом пуримшпиля состоялось у нас дома. Был солнечный апрельский день, по мостовой бежали ручейки талой воды, переливаясь стеклярусным блеском. Из спальни родителей вынесли всю мебель, кроме встроенных шкафов. Окна открыли нараспашку, и шоколадно-коричневые шторы с узором из голубых гардений колыхались на ветру. Задернутые шторы служили фоном спектакля, закрывая вид из окна на задний двор нашего дома. Кривые сосны и чугунную остроконечную ограду Института атомной энергии.
В комнату набилось человек пятьдесят. Спектакль заснял на видео молодой американский дипломат, мускулистый, рыжеволосый, с длинными белесыми ресницами. Такие нередко работают в секретных службах. Его молодая жена восторженно рассказывала отказникам о том, какой роскошный выбор товаров ждет их в американских супермаркетах. Уже потом, в Америке, нам передадут кассету с видеозаписью пуримшпиля, которая сохранилась в нашем иммигрантском семейном архиве. Когда на экране актеры кланяются публике, публика аплодирует и моего отца вызывают на сцену, я начинаю задыхаться от слез. На отце небесно-синий костюм, синяя бархатная ермолка и очки в тяжелой роговой оправе. Вместе со всей труппой он отплясывает фрейлекс и по-шагалловски взлетает над паркетом спальни, превращенным в сцену. Отец измучен годами травли и отказа, но среди этих молодых еврейских актеров и музыкантов он кажется невероятно счастливым. Он танцует сначала с Эсфирью, потом с царицей Вашти, и целует актеров и актрис на сцене, будто родных детей. Отказник, сочиняющий пьесы для отказников; танцующий поэт-изгой среди танцующих детей отказа.
В конце марта 1987 года, когда пуримшпильский сезон близился к завершению, в отказнических кругах много говорили об официальном визите Эдгара Бронфмана, тогдашнего президента Мирового еврейского конгресса, и Морриса Абрама, в тот момент возглавлявшего Конференцию президентов ведущих еврейских организаций (Conference of Presidents of Major American Jewish Organizations) и Национальную Конференцию по вопросам советского еврейства. В Москве Бронмана и Абрама принимали на высоком уровне. Из разных источников нам было известно, что предметом переговоров было положение советских евреев, особенно отказников, и состояние еврейской эмиграции. Поправки конгрессменов Джексона-Вэника и сенатора Стивенсона (последняя была отменена лишь в 2012 году) существенно ограничивали торговые отношения с Советским Союзом. Связь между ограничением еврейской эмиграцией, нарушением прав человека в СССР и режимом торговых отношений между двумя супердержавами ни для кого не была новостью. Новыми были веские обещания, которые, по слухам, были даны советской стороной. Отказники балансировали на грани перемен.