Максим Шаттам – Терпение дьявола (страница 7)
– Дайте сначала самому разобраться, потом обсудим.
– Не люблю ломиться в закрытую дверь, но лучше меня нет никого, и вы об этом знаете. Я живу ради таких дел.
– Да вы ж не просто в дверь ломитесь, вы стены сносите…
– Убийства такого рода – моя специализация.
– Ванкер…
– Да, полковник?
– Как вы меня достали своей одержимостью.
Шеф повесил трубку.
А Людивина обиделась. Она не считала себя
Полтора года она делала все, чтобы заполучить самые гнусные дела, и в каждом расследовании проявила себя как способный и хладнокровный детектив высочайшего уровня. Хотя все эти дела казались ей почти банальными.
Да, может, она и одержимая.
Но это лишь добавляет ей компетентности. И весьма ощутимо.
4
Новостные телеканалы непрерывно крутили одни и те же кадры. Вид с воздуха: серый скоростной поезд стоит за городом среди светлых полей. Длинная стальная полоса, окаймленная пушистым золотом, по которому идут волны на ветру. В глаза бросаются темные пятна, разбросанные вдоль состава. Их десятки. Словно следы таинственного возгорания. Над каждым из них хлопочут люди в медицинских халатах. Чуть подальше, на заросшей проселочной дороге, выстроились машины «скорой помощи», полиция, пожарные, фургоны из моргов и множество автомобилей без отличительных знаков. Между ними и поездом – непрерывное движение, завораживающий балет.
Двое подростков сходят с ума, и уже кровью забрызгана вся цивилизация. Общественный договор нарушен, произошел этический крах, который разнес вдребезги веру в то, что казалось незыблемым. Мир и без того уже трещал по швам из-за экономического кризиса, который продолжается много лет. Но теперь, когда главная функция цивилизации – общественная безопасность – поставлена под сомнение, какой в ней смысл? Не лучше ли вооружиться и защищаться самостоятельно? Приготовиться к худшему? Или даже пойти дальше и вернуть себе то, что считаешь своим по праву, забрать то, что хочешь? Таков закон сильнейшего. Индивидуальная агрессия – первый шаг к коллективной. Достаточно раздать народу оружие и дожидаться, когда отдельные вспышки насилия наберут обороты, раскатятся эхом, сформируют внутренние течения, которые рано или поздно поднимут мощное цунами…
Сеньон пощелкал пальцами перед носом задумавшейся Людивины, возвращая ее к реальности. Они сидели в маленьком парижском кафе.
– Эй, ты где?
– Извини. О чем ты говорил?..
Здоровяк указал пальцем на экран телевизора:
– Дробовики принадлежат дяде одного из пацанов, но неизвестно, где они раздобыли винтовки.
– На черном рынке? В криминальных кварталах что угодно можно купить.
– Допустим… Куда все-таки катится мир? Двое беспроблемных пацанов вдруг начинают поливать людей свинцом… Нет, ты представляешь?
– Может, и не беспроблемных, Сеньон.
– На них ничего нет!
– Это не значит, что они чисты. Нельзя просто так войти в поезд и начать палить во все, что движется, если не было никаких предпосылок, пусть даже психологических! Подростки оказались на грани. Их моральная пружина лопнула. Значит, поизносилась, такое не может произойти в одночасье. И чтобы понять, почему они превратились в безумцев, надо изучить их повседневную жизнь.
– А пацаны, которые стреляли в американских школах, тоже были на грани?
– Конечно. У нормальных школьников, которые прижились в коллективе, общительных, дружелюбных, не сносит крышу в один момент. Такое происходит с изгоями, ржавыми шестеренками, выпавшими из отлаженного механизма.
– То есть все сводится к банальщине про несчастного заморыша, у которого родители развелись, нет друзей и плохие отметки? Он не может влиться в коллектив, его никто не любит, всем на него плевать, а потом он из мести хватает пушку и устраивает пальбу?
– Ну да, как минимум он стреляет в источник своих обид. Примерно так и происходит.
Сеньон махнул рукой, словно отбрасывая гипотезу Людивины, и откинулся на спинку диванчика, который заскрипел под его весом.
– Это слишком примитивно! У всех подростков бывает затмение мозга.
И пробормотал еще несколько слов. Людивина не разобрала их и решила, что он молится или вроде того. Они так устали, что Сеньон выпил вторую чашку кофе, прежде чем вернуться в парижский отдел расследований при въезде в коммуну Баньоле.
Напарники прошли за ограду большого серого здания, где когда-то размещались казармы. Дом был не слишком древним, чтобы казаться интересным, и не слишком новым, чтобы считаться комфортабельным. Сеньон и Людивина поднимались по ступенькам к своим кабинетам, когда на лестничной площадке их перехватил Ив. Его глаза казались темнее обычного, хотя куда уж темнее.
– Мы возвращаемся в комнату для допросов, но сначала я хочу надавить на одного из подозреваемых. По-моему, он почти созрел. Если возьмемся за него вчетвером, наверняка расколется.
Ив провел их по первому этажу в конец узкого коридора до приоткрытой стальной двери. У порога стоял Марсьяль, сотрудник отдела по борьбе с наркотиками, с таким же, как у Ива, неприметным простым лицом, испещренным морщинами, и с темными кругами под глазами. В камеры Людивина разглядела парня, который заметно нервничал. Длинные руки и ноги, прическа афро, спортивная одежда, кеды без шнурков, возраст – под тридцать. Правой ногой он отбивал истеричный ритм воображаемой песни в стиле хард-рок. Парень смотрел на Марсьяля, но, когда вошли остальные, сразу вскочил.
– Что, по расписанию бить будете? – выпалил он, не в силах скрыть испуг.
– Не, у нас не бьют, – ответил Ив. – Жозеф, ты до сих пор не сказал ничего дельного. Сейчас мы к этому вернемся, но сначала хочу напомнить тебе о семейных обязанностях. Ты же знаешь, что вам всем светит. Для тебя тюряга – дело привычное, а вот для твоего братишки… Только подумай, что с ним там будет. Он же еще пацан! Совсем котенок, хоть и пускает когти. Его просто сожрут, ты сам это отлично понимаешь.
– Я же сказал, оставьте Марвена в покое, он не при делах!
– Да ну? А сидел он с вами. И не я его туда посадил.
– У вас на него ничего нет! Тачка была чистая! Там ни хрена не нашли!
Ив поднял руку и ткнул пальцем в потолок:
– У меня наверху сорок часов прослушки телефонных переговоров твоей банды и отчеты о слежке за вашими машинами. И тачка, в которой сидел твой брат, разумеется, была приманкой. Так что не сомневайся: если я хорошенько подготовлю дело, вы все загремите за торговлю наркотой. Кроме того, я жду результатов обыска в ваших квартирах, а тебе остается только молиться, чтобы там ничего лишнего не завалялось, иначе срок подрастет.
Жозеф выругался под нос.
– Твой братишка любит трепаться по мобиле, – добавил Марсьяль.
– Но сейчас я не буду играть в злого полицейского, – продолжал Ив. – Давай так: ты по-хорошему со мной, а я по-хорошему с твоим братом. Не стану шить ему дело. Марвен стоит на учете, но, раз при нем не было наркоты, все можно уладить в его пользу. Ему уже восемнадцать, Жозеф. Если я пущу дело в ход, суд вкатит ему по полной, учитывая прошлые заслуги.
Людивина наконец поняла, что затеяли Ив и Марсьяль. Они не могли давить на подозреваемого в комнате для допросов при включенной видеокамере. Но иногда следователи, видя, что у подозреваемого сдают нервы, доводили его «до кондиции», чтобы он был готов давать показания на камеру.
– Ублюдки! Это шантаж!
– Да нет, шантаж – не наш метод. Мы предлагаем тебе побыть настоящим главой семьи, ответить за свои глупости, чтобы младший братишка не пошел по твоей кривой дорожке. Если ты заговоришь, если бросишь нам кость, мы перестанем принюхиваться к пацану, который нам, в общем-то, без надобности. Решай. Ты же понимаешь, Марвен слабак, в тюрьме его сожрут с потрохами.
Жозеф тряхнул головой:
– Сволочи гребаные… Чего решать? У меня, что ли, есть выбор?
– Тебе виднее.
Нога, отбивавшая ритм, замерла. Жозеф, на котором не было наручников, обхватил голову руками.
– Чего вам надо? – спросил он уже менее воинственно.
– Зачем вам сумка с человеческой кожей?
Нога снова застучала. Парень лихорадочно потер ладони.
Почувствовав слабину, Людивина вмешалась в разговор:
– Это вы убили людей и содрали с них кожу?
– Совсем, что ли? Кожу мы везли, да, но убийство вы на меня не повесите! Это не мы!
– А кто?
– Без понятия.
– Но сумку с кожей ты от кого-то получил, так? Или она с неба свалилась?
– Я не знаю, честно!