Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 8)

В углу, на моём стуле, сидел товарищ Березин, слушая военврача первого ранга с лицом скучным, не выражавшим совершенно ничего. Я, знавший Деда лучше прочих здесь, усмотрел в этом прямую опасность. Для Бравермана. Но на всякий случай подумал о том, на что в этот раз мог взъесться на меня полковник.

Только что закончилась операция у парня с хроническим остеомиелитом. По анамнезу, он был ранен три месяца назад с небольшим, и с тех пор мыкался по госпиталям. Каким образом вышло так, что в начале декабря ранбольной оказался здесь, в Тамбове, прибыв из Воронежа — не знаю, так внимательно историю болезни не изучал. Вернее, изучил лучше многих других, наверное, но меня вообще не интересовало, где и в каких лечебных учреждениях парень побывал до этого, как и фамилии и звания тех, кто его лечил прежде. Меня больше всего волновала его правая нога, а конкретнее — большая берцовая кость. Под гипсом обнаружилась длительно не заживающая рана, с инфильтрованной, цианоточной кожей вокруг. И три свища с гнойным отделяемым. Парень, назвавшийся Лёней, был ослаблен, бледен, прибыл с субфебрильной температурой. Снимки показали очаг деструкции в средней трети кости, утолщение надкостницы. Новый рентгенолог, которого привёл Васин, отрекомендовав «Станислав Карлыч, экстра-класса специалист», оказался латышом, высоким и худым пятидесятилетним мужиком, седым блондином с высокими залысинами и длинным лицом. Он мучительно заикался и был просто счастлив, когда я, по своему собственному опыту, показал ему, как пользоваться маленькой «аспидной» доской, чтобы писать ответы, а не говорить их.

— Ампутация, — непререкаемым тоном заявил Браверман, изучив снимки.

«Базаровцам» их показали после «Парацельсов», но перед «Айболитами», как и всегда. Да, времени уходило прилично, но нам было важно понимать, чему именно научился каждый курсант, а не вся группа в целом.

Боков, пожилой врач из Куйбышева, Оля Шиханова и ещё трое из «Парацельсов» высказались за лечение, остальные почти сто человек были уверены в том, что дальше Лёня пойдёт на деревянной ноге, на «КНС-41-нк», «конструкции Ненашева-Сухорукова 1941 года, нога-колено». Прогрессирующий остеомиелит тут лечили, как объясняли Ольга и Иван Андреевич, руководствуясь пассивно-выжидательной тактикой: гипс, ранозаживляющие мази, от которых гнойный процесс чаще только усиливался. Я удивился, потому что из истории хирургии точно помнил, что тот же Валентин Феликсович Войно-Яснецкий, один из величайших хирургов двадцатого века, работал иначе, так же, как учили и меня.

— Готовим к операции. Ассистируют товарищи Боков, Войлошников и Браверман, — заключил я.

Операция началась штатно: наркоз без проблем, состояние Лёни никаких опасений не внушало. А потом понеслось…

— Сестра, почему инструмент не тот⁈ Смените немедленно! — приказал Аким Михайлович.

Заметив, как тревожно сошлись брови Оксаны, и шевельнулась маска на ней, я поспешил спасти Бравермана:

— Инструментарий корректен, коллеги. Ампутации не будет. Оксана Павловна, проверьте свет.

Последняя просьба была своевременной — если я правильно понял (а я почти не мог ошибиться, зная её), она вот-вот пнула бы военврача первого ранга. И ещё очень удачно, если бы в колено. Товарищ Николина никогда не поднимала ни на кого руку в операционной — стерильность же. Но носком сапога в голень или под коленную чашечку, коленом в бедренную мышцу или куда похуже легко могла привести к порядку любого. Или даже сразу в горизонтальное положение.

— Секвестрэктомия, далее реконструкция, — привычно озвучил я план, обеспечив широкий доступ к многострадальной кости. К тому, что от неё осталось. — Рубцы, свищи, мягкие ткани и ткани кости удаляем в пределах гарантированно здоровых.

Вова и Иван Андреевич смотрели с растущим интересом и помогали.

— Это излишний риск, трата времени, медикаментов и инвентаря, — заявил Браверман, отпустив ранорасширители. Которые подхватила Оксана, посмотрев на военврача первого ранга так, что будь на месте хирургов народный суд — за один этот взгляд впаял бы четвертак.

— Оксана Павловна, попросите санитарку открыть дверь, — надеясь исключительно на чудо, попросил я.

Повезло. Жена услышала. И глухо буркнула Анне Ивановне, пожилой сестре из «четырёхсотого», санитарившей в Пироговской школе. Ставки в школе оплачивались выше, и за них в госпитале едва не разразились нешуточные баталии, но мы с Покровским объяснили персоналу вслух, дважды, и почти без мата, что смен каждому достанется поровну. Нам совершенно не хотелось скандалов и интриг ещё и по основному месту службы. Но народ собрался и порешил, что семейным с детьми и пожилым нужно отдать больше дежурств. Николай Сергеевич, увидев графики, едва не прослезился, а на портрет товарища Сталина посмотрел со вполне объяснимой гордостью, и за себя, и за коллектив.

— Аким Михайлович, покиньте операционную, — не отрываясь от работы, велел я.

— Что⁈ — аж взвыл Браверман.

— Не ори… те, — придерживая ткани, глядя в рану, ответил вместо меня казак-хирург. — Больного разубу́дите. Потратив излишне наркозный препарат, ёшки-матрёшки.

Я чудом не фыркнул и промолчал с заметным трудом. Полковник порывисто направился к дверям, на ходу срывая перчатки и швыряя их на пол.

— Пижон, — как плюнул ему в спину Войлошников. Но двери за товарищем военврачом первого ранга были уже захлопнуты.

Мы сделали Лёне не ногу, а конфетку, как с восторгом восклицал Иван Андреевич. Он прямо сразу, едва размывшись, бросился записывать ход операции, время от времени вскрикивая что-то вроде «Гениально!» или «Это же неописуемо! Почему я не знал этого прежде⁈». Вова хмыкал, смывая неспешно с рук и предплечий чужую кровь. Перчаток было мало, это только Браверман на каждую операцию приходил с новой парой.

— А почему именно бормашина, Иван? — оторвался от записей Боков.

— Рассверливание костномозгового канала позволяет соединить очаг инфекции с системным кровотоком, — пояснил я. — А со своей же кровью доставляются лекарства и лейкоциты.

— Гениально! Просто и гениально! — в очередной раз воскликнул старый врач.

Страшную хреновину, похожую на те, что стояли в детских поликлиниках, когда я был маленький, притащили в операционную с трудом. Бормашина на ременной, а точнее верёвочной передаче, приводимая в движение ритмичным нажатием на педаль, осталась одним из самых страшных воспоминаний моего детства. Ну да, бывают командармы, боящиеся уколов, и хирурги, боящиеся зубных врачей. Все мы люди. Но выбирать костную ткань деликатно, бережно, сохраняя максимум живой, удобнее всего было именно так.

— А вот эта баночка с винтом? — не унимался Боков.

— Она обеспечивает отрицательное давление, вакуум, — старательно избегая привычных мне англицизмов, ответил я. — Отток и дренирование улучшаются, как и грануляция.

— Невероятно! Это же просто невероятно! — продолжал восхищаться он.

И вот, после того, как ход операции и каждое действие были подробно и детально объяснены и записаны, а среди «Парацельсов» уже начала выстраиваться очередь, кому первому списывать у Бокова, меня отпустили восвояси. А там, восвоясях, в ординаторской — такое «здрасьте».

— Иван Николаевич! — тон Березина почему-то напомнил голос старосты группы на первом курсе. Тот любил устраивать товарищеские суды и получал, кажется, противоестественное удовольствие от скандалов. — Потрудитесь объясниться! Вы испытываете личную неприязнь к товарищу военврачу первого ранга⁈

С невероятным трудом удалось удержаться от того, чтобы не сказать с кавказским акцентом: «Конэчно! Такую, что аж кушать нэ могу!».

— Нет, товарищ майор государственной безопасности! — почти искренне откликнулся я, вытягиваясь. И морщась от боли в спине — долго простоял над столом.

— Третируете его всячески, дискредитируя перед трудящимися? — продолжал Дед. Но мне показалось, что глаза его смеялись. Или не показалось?

— Отнюдь! — необходимость объясняться и товарищески судиться была вообще некстати. Кстати было бы полежать хотя бы минут десять, и хотя бы прямо на дощатом полу, крытом фанерой, крашеной красно-оранжевой краской. Поэтому, наверное, и слова вылетали не самые ожидаемые. — Ничего из указанного к товарищу Браверману я не испытываю, и в моих словах, действиях и бездействиях не могу наблясть… наблюсть? Наблюднуть? Не усматриваю, короче говоря!

Березину явно приходилось по службе слышать много оправданий и заверений в невиновности. Но выдержка едва не подвела даже его, железного старого чекиста. Покровский, Оксана, Серафима Ильина и даже Юрий Серафимович Зайцев и вовсе чуть не полегли от хохота, который сменил тревогу и даже страх. Теперь тут никто ничего не боялся — все давились, кашляли или фыркали. И Браверман опять начал опасно отдавать в синеву.

— Это инсинуации! — взвыл он, вытаращившись на Березина в ожидании, наверное, поддержки.

— Не может быть! — уверенно заявил я. — Здесь всё стерильно, тут медицинское учреждение, тут такого никак быть не может — с хлоркой же моют! Это вы из дому привезли!

Тут не выдержал и Андрей Ильич, яростно закашлявшись в попытке скрыть смех. Аким Михайлович вызывал опасения уже откровенно медицинского характера. Но почему-то, как и в случае с Шульцем, этого мне тоже жалко не было.