Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 10)

Левая бровь у меня поползла вверх сама собой.

— Просто будь осторожнее, Ваня, — вздохнул куда тяжелее Дед, спускаясь по ступенькам. И пропадая в декабрьской тьме.

Глава 6

Первый удар

— Чего хмурый такой опять? — с тревогой спросила Оксана.

Я пришёл, повесил на гвоздик шинель, снял валенки и сел на табуретку прямо в крошечной прихожей, продолжая думать о том, что сказал мне Андрей Ильич.

— Жизнь такая, — ответить получилось не сразу.

— Как говорили древние, «жизнь такова, какова она есть, и более никакова», — она опустилась рядом, глядя мне в глаза. — И всю её всё равно не изменить.

— Всю-то и не надо, — проговорил я, глядя мимо неё, на новую обналичку двери, на светлые дощечки, гладко оструганные, зашлифованные, наверное, шкурочкой и покрытые прозрачным лаком. Думая невпопад о том, что в моём прошлом будущем «обналичкой» в последнюю очередь называли именно эти дверные косяки. И что за косяки с обналичкой тогда спрашивали очень строго, и ещё хорошо, если только полиция.

— Ва-а-ань, — протянула Оксана, кладя ладони мне на щёки, поворачивая моё лицо так, чтобы оно смотрело не на дверь, а на жену.

— Да чего-то просто устал немного, — попытался привычно отбрехаться я, пробуя придать физиономии более «домашнее» выражение.

— Это ты «Айболитам» в школе будешь рассказывать, — не поверила она. — Они тебе все поголовно в рот смотрят, всему верят, чего ни скажи.

— Не все, выходит… Так, не успела поправиться, а уже на полу сидишь? Ты же хоть и военный, но всё-таки врач, сама говорила! По циститу соскучилась? — интриги и потенциальная угроза лагерей — это не повод морозить молодую жену на сквозняках.

— Вот, теперь уже узнаю своего военврача второго ранга! — довольно улыбнулась она, поднимаясь, опершись на мою руку. — Забота о личном составе — первоочередная задача командира!

— Резонно, — согласился я. — А ты, раз дома командуешь, давай меня чаем потчевать. Не подвёл нюх Андрея Ильича? Яблочное Зина варила?

— У этих нюх, как у овчарок, — недовольно отозвалась жена. — Таких со следу не сбить. Яблочное, ага, с вишнёвым листом, мятой и гвоздикой. Тройной варки.

— Тройной? — что-то новенькое. Я из тройных знал только хирургический узел. Ну, и одеколон ещё.

— Ага. Это когда сироп до кипения доводишь, а потом остужаешь часов пять-шесть и сызнова кипятишь. И так три раза. Дольки яблочные прозрачные аж делаются, а души-и-истые!..

Она даже зажмурилась, но накладывать в мисочку солнечно-карамельную красоту не перестала. И варенье на самом деле оказалось волшебное.

— Москвич пакостит? — спокойно, как о чём-то незначительном, спросила жена, подавая мне второй стакан чаю.

— Пока только нацеливается, — кивнул я, подцепляя ложечкой дольку яблока.

— И высоко ли метит? — уточнила Оксана, беззвучно отпив из своего стакана.

— Это как посмотреть. Если по городу и области, то вроде как выше и некуда…

— Логинов? — прищурилась она.

— Он, — снова кивнул я. Странно, но то, что едва ли не до изжоги испортило настроение на школьном крыльце, здесь, дома, казалось не таким тревожным. Видимо, и в самом деле стены помогали. Или вот эти серые глаза напротив.

— Однако… — отодвигая чай, протянула жена. — И чего думаешь?

— А чего тут думать? — удивился я. — Работать надо, людей учить. Думать некогда.

— Думать некогда только тому, кому нечем, — продолжала делиться неожиданной мудростью моя стальная военврач. — А остальным-прочим, особенно женатым мужчинам на руководящих постах и ответственных участках, надо как-то учиться изыскивать варианты. Иначе враг опередит.

— Какой враг-то, ты чего хоть? — вот уж кем-кем, а врагом я товарища Бравермана точно не считал. Возможно, зря.

— Скрытый, — голос её был негромким, но звучал твёрдо. — Тот, который страшнее этих, с пушками и винтовками. Тот, кто сможет не только тебя самого очернить, но и всё твоё дело опоганить.

— Это как?

— Ну, как с товарищем Вавиловым, например. Всё, что он до прошлого года сделал, запретили. Под корень, сразу, одним днём. Его самого, Левита и Агола арестовали. А в этом году, говорят, и Карпеченко взяли. И всё, — она говорила тихо, склонившись ближе ко мне. Перед началом пояснения заведя патефон и опустив иглу на пластинку, так, чтобы слышно на кухне было в основном Петра Лещенко, задушевно так предлагавшего «на минуточку прилечь и отдохнуть».

Я задумался значительно серьёзнее, потому что жена совершенно точно была права. О том, что советская генетика будет реабилитирована, как и её отец, Николай Иванович Вавилов, мне было известно. И это немного обнадёживало. В отличие от того, что сам академик был реабилитирован через десять или пятнадцать лет после смерти в лагере. Он не был расстрелян, умер своей смертью, кажется, от болезни. Но в лагере. А генетика была признана сперва лженаукой, а потом уж и вовсе продажной девкой империализма. И прошло много времени до тех пор, пока работы великих умов, прерванные партработниками и людьми менее талантливыми, зато более политически грамотными, были возобновлены.

— Паршиво, — негромко сказал или даже подумал вслух я.

— Всякое бывает, Ваня, — вздохнула Оксана. — Я привыкла. Почти привыкла. И мне очень обидно было бы потерять теперь то немногое, что у нас есть. Снова…

Я подвинул ближе к ней табуретку, обнимая жену.

— Многое, Оксь. Уже многое. У меня есть ты, а у тебя — я. Это очень много. И я буду делать всё для того, чтобы мы были вместе.

Она положила голову мне на плечо.

— И не на лесоповале, — добавил я. Но уже про себя.

Фуразолидон начал работать уже на следующие сутки после начала приёма. Инфекционисты диву давались, продолжая выпаивать больных малыми дозами глюкозно-солевых растворов. Для них всё это было в новинку — обычно изнуряющие диарея и рвота в этом времени приводили к обезвоживанию и смерти. На консилиуме было решено назвать новый экспериментальный препарат Удержином, потому что он удерживал в измученных организмах такую важную и нужную воду, а Березин сообщил, что методика и формулы Зайцева уже были во Всесоюзном институте экспериментальной медицины, вместе с Тамболом и фенилэфрином, который решено было назвать вполне по-советски, лаконично и понятно: «Капли от насморка». Из Москвы же пришли и ответные новости о том, что эти капли в соединении с протарголом уже были испытаны в Боткинской, Первой Градской и в инфекционном стационаре на Соколиной горе, а результаты впечатлили учёный совет настолько, что решение о промышленном выпуске препарата приняли в тот же самый день, как толькр свели и изучили статистику.

По Тамболу такого решения ждали со дня на день — антигистаминных средств не хватало катастрофически, но допустить ошибки, как поведал Андрей Ильич, было нельзя. В письме от профессора ВИЭМ с забавной фамилией Карасик было указано, что комиссия постановила дождаться выздоровления каждого из семисот пятидесяти восьми пациентов, прежде чем дать добро на производство препарата. Задержка немного расстроила, но зато радовала выборка: больше семи сотен человек — это гораздо лучше, чем пара десятков здесь, в Тамбове. Можно было ожидать, что в следующем году Тамбол появится в аптеках и больницах, в военных и тыловых госпиталях. И станет весомым вкладом старого русского химика Юрия Серафимовича Зайцева, которому и было приписано очередное авторство, в нашу Победу.

О том, что Удержин, Тамбол, пенициллин и капли для носа — не просто лекарства, а оружие, ничуть не слабее реактивных миномётов, я тогда не думал. Как и о том, что «большая фарма», как говорили в моём времени, это один из самых опасных и криминализированных бизнесов. Очень, очень зря.

— Николина к Николай Сергеичу! — пролетело по коридору. — Срочно!

Я шёл из аудитории, где завершилась последняя лекция по сосудистым швам. Шёл радостный, довольный, потому что сегодня торжественно закрыли группу «Айболитов» в связи с некомплектом — последние пятеро по результатам тестов были переведены в «Базаровы». Которых, в свою очередь, осталось меньше трёх десятков. Как ни амбициозно это звучало, школе имени Николая Ивановича Пирогова удалось за неполных три недели превратить полсотни нигилистов и ветеринаров в Парацельсов, великих врачей. Хотя, к чёрту ложную скромность! Великих, в самом деле великих! Если любой из «пироговцев» обучит хотя бы части методик своих коллег, если они начнут работать, применяя полученные знания, то статистика в войсках начнёт говорить сама за себя. И за нас тоже. Пусть до двух процентов летальности, которые уверенно продолжали сохраняться у нас в «четырёхсотом», остальные госпиталя доберутся не скоро, но доберутся же! По крайней мере, точно имеют все шансы. А в том, что каждый из врачей по-настоящему горел энтузиазмом и болел за свое дело, сомнений не было никаких. И в кабинет директора-главврача я вошёл, как обычно постучав и дождавшись приглашения, с улыбкой на лице. Не успев удивиться тому, как напряжённо прозвучало привычное «Войдите!» Покровского.

В кабинете за приставным столом сидел хмурый Березин. За его спиной товарищ Сталин смотрел на меня с портрета тоже безо всякого удовольствия. Вася Васин, стоявший слева за дверью, кивнул как-то нервно, необычно. Николай Сергеевич поднял глаза от каких-то листков, которые держал в руках, и посмотрел на меня.