Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 11)

— Что случилось? — я остановился, не успев пройти и присесть за стол, по левую руку от главврача, напротив старого чекиста, туда, где сидел обычно.

В том, что что-то совершенно точно случилось, сомневаться не приходилось.

— Задница случилась, Ваня, — неожиданно откровенно признался Покровский. И махнул нервно, приглашая меня к столу. — Сядь, не маячь. И так уже… намаячил.

Андрей Ильич ни слова не сказал, не пошевелился даже. И это было необычно, и от этого тревожно.

— На, изучай, — главврач передал мне листы. Я заметил, как дрогнула его рука.

Документ был самый настоящий, со штампами и подписями, с пометками на полях. От руки было написано: «Вх/№ 1711/с». Наверху стоял штемпель «Сов. Секретно», в левом верхнем углу отпечатано на машинке: «Экз. единственный».

Шапка весомо сообщала: «Первому секретарю Тамбовского обкома ВКП(б) тов. ЛОГИНОВУ Н. А.». По центру значилось: «ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА». Я покрутил шеей, которая неожиданно будто одеревенела, и вчитался.

'Довожу до Вашего сведения информацию о выявленных мною фактах, вызывающих серьёзную тревогу за состояние идеологической и научной работы в Школе военных хирургов, развёрнутой при 400-м сортировочно-эвакуационном госпитале г. Тамбова.

Будучи командированным Главным военно-санитарным управлением Красной Армии для инспекции и оказания практической помощи указанной Школе под видом прохождения обучения в ней, я, военврач первого ранга Браверман Аким Михайлович, считаю своим партийным долгом сообщить о положении, сложившемся вокруг деятельности военврача второго ранга НИКОЛИНА И. Н., исполняющего обязанности главного практика и методиста упомянутой Школы'.

Тут одеревенела не только шея. Но ниже преамбулы оставалось ещё много текста, и я продолжил, перейдя в тому абзацу, который был обозначен как «Существо вопроса». От казённых формулировок начиналась изжога. Или от пресловутого существа вопроса.

«Вышеназванный Николин И. Н., будучи официально утверждённым в должности приказом директора Школы Покровского Н. С., систематически протаскивает в практику советской военной медицины методы, не имеющие не только теоретического обоснования, но и санкции вышестоящих инстанций. Прикрываясь словами о каком-то „практическом опыте“, полученном в том числе во время его нахождения на территории, временно захваченной гитлеровцами, Николин насаждает в Школе чуждые советской медицинской науке приёмы, выдавая их за передовые достижения».

Вот это да. Вот это документик. С такими формулировками мне о лагере, пожалуй, только мечтать остаётся. Тут от каждого абзаца так и веяло высшей мерой социальной защиты… Некоторые слова и выражения, отбитые на машинке, были подчёркнуты красным карандашом, и о том, кто же именно их подчёркивал, думать не хотелось.

'Выявленные факты вредоносной антисоветской деятельности (изложены мною кратко):

Пропаганда кустарных и антинаучных методов оказания медицинской помощи.

Николиным, в числе прочего, неоднократно применялись и применяются на раненых красноармейцах самодельные аппараты для «сращивания костей». Эти механизмы изготовлены кустарным способом, без официально утверждённых чертежей и номенклатур, без получения соответствующего разрешения. Использование подобных «поделок» является откровенно преступными и вредительскими экспериментами над ранеными героическими бойцами Рабоче-Крестьянской Красной Армии в условиях военного времени.

Наплевательское отношение коммунистическому порядку.

Николин неоднократно, в том числе в присутствии свидетелей, отказывался выполнять прямые указания старших по званию. Вместо исполнения утверждённых Главным военно-санитарным Управлением Красной Армии методик, в Школе и госпитале он применяет «изобретённые» им самим техники, что приводит к неоправданной трате времени и медикаментов, а в ряде случаев — к садистскому усилению страдания раненых и даже к многочисленным летальным исходам.

Формирование организованной группы политически сомнительных и/или неблагонадёжных лиц в советском учебном заведении.

Николин И. Н. окружает себя в высшей степени подозрительными людьми, чьи биографии и поведение вызывают серьёзные вопросы и внушают обоснованное опасение. Так, среди его приближённых замечены гражданин Завиленский Д. Г. — бывший военврач, ранее судимый за участие в военно-фашистском заговоре (дело прекращено, но сам этот факт его биографии не может не настораживать) и гражданин Войлошников В. О. — лицо, привлекавшееся к ответственности за хулиганство, переданное «на поруки» в госпиталь, вместо того, чтобы понести заслуженное наказание, при личном участии руководства рабоче-крестьянской милиции и даже представителя местного управления НКВД (!);

Очернение советской медицинской науки. В публичных выступлениях и частных разговорах Николин позволяет себе заявления о «преступных промедлениях» и «бюрократизме» в руководстве военной медицины. Такие заявления объективно выдают его, как врага советской власти, пытающегося обманом доказать, что наша наука и наше руководство несостоятельны.'.

Я поднял глаза на Березина. Тот по-прежнему сидел с деревянным, ничего не выражавшим лицом. Покровский наливал себе очередной стакан из графина, горлышко которого плясало со звяканьем по верхней кромке. Пожалуй, от водички и я бы не отказался. Но надо было дочитать до конца. Может, и не помогла бы уже она, водичка-то. Может, сухарики пора было готовить и тёплую одежду…

'Выводы

Убеждён, что деятельность гражданина Николина наносит прямой ущерб делу обороны Родины и разлагающе действует на личный состав Школы и госпиталя. Его методы — не новаторство, а явно вредительство, прикрытое необоснованными и не выдерживающими никакой критики заявлениями о новаторстве. В условиях, когда каждый советский человек напрягает все силы в деле борьбы в немецко-фашистскими захватчиками, подобная «деятельность» недопустима, опасна и преступна.

В связи с указанным выше, прошу

Рассмотреть безотлагательно настоящую докладную записку на бюро областного комитета ВКП(б) и дать ей объективную и принципиальную партийную оценку.

Создать комиссию областного комитета для проверки всей деятельности Николина в Школе и при 400-м СЭГ (с обязательным и всесторонним изучением его методов, окружения и оценкой политических взглядов).

Немедленно отстранить Николина И. Н. от проведения занятий и операционной работы, передав его функции более проверенному и политически грамотному врачу, члену партии.

Поднять вопрос о целесообразности дальнейшего пребывания Николина И. Н. в системе военно-медицинской службы.

Настоящую докладную записку прошу считать партийным заданием, вытекающим из решений XVIII съезда ВКП(б) о повышении большевистской бдительности и борьбе с замаскированными врагами народа.

Военврач первого ранга ГВСУ Красной Армии А. М. Браверман.'

Дата. Подпись. Расшифровка подписи.

Глава 7

Суворов был прав

— Интересный документ. Занимательный, — проговорил я, переворачивая листы «буквами вниз» и двигая по столешнице к Николаю Сергеевичу. Он рук за докладной запиской не протянул. Это было понятно вполне — я б такую пакость тоже лишний раз брать не стал.

— В высшей степени, — раздался негромкий голос Завиленского.

Я повернул голову и увидел его, сидевшего на кушетке. Как вышло так, что старый врач остался не замеченным мной прежде, понятно не было. Но думать на этот счёт я не стал.

— Если не сказать «в высшей мере», — глухо поддержал его Березин.

Покровский кашлянул отрывисто и полез в карман. Достал целый ворох каких-то бумажек, вытянул, щурясь дальнозорко, одну из них, извлёк таблетку и сунул под язык. Нитроглицерин, наверное. У хорошего человека, отличного врача и блестящего организатора прихватило сердце. Это было объяснимо. Как и моя холодная ярость, продолжавшая заливать грудь изнутри.

— Есть какие-нибудь мысли на этот счёт, Ваня? — голосом, в котором не каждый различил бы бешенство, спросил Дед, глядя на меня так, что хотелось сдвинуться с линии его взгляда, как хотелось неосознанно выскочить из прицела пулемёта или снайперской винтовки.

— Масса, Андрей Ильич, — кивнул я.

И осторожно полез за пазуху, медленно, чтобы не усугублять и без того взрывоопасную атмосферу в кабинете. И не нервировать Васина, под весом которого скрипнули полы — старший лейтенант госбезопасности явно стоял прямо у меня за спиной.

У Березина чуть дрогнул мизинец на правой руке — ладони он держал на столе перед собой — и Вася замер.

— Излагай, — чуть склонив голову, проговорил Дед.

Я достал несколько листов бумаги, сложенных вдвое.

— Кажется, Александр Васильевич Суворов, великий русский полководец, генералиссимус, — начал я неторопливо, изо всех сил стараясь не дать вырваться той ненависти, что кипела внутри, — говорил так: «Врага надо бить его же оружием». Ну, за точность цитаты не поручусь, но смысл тот же.

Скрипнула кушетка, Дмитрий Григорьевич поднялся и занял место по правую руку от Березина, напротив меня. Они и Покровский не сводили глаз с моих рук, медленно раскладывавших на столе листы.

— Мне крайне неприятно, что в таком ключе приходится говорить о старшем товарище, коллеге, военвраче первого ранга, — продолжал я, и голос стал глуше. — Но, как всем нам известно, каждый может ошибаться. Вероятно, ошибку допустил и я…