Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 6)

— А то ещё раз морда треснет. Будет улыбка до ушей — хоть завязочки пришей, — пояснил я спокойно. — Как у клоуна в шапито. А ещё еда из дыры наружу вываливаться станет в процессе приёма пищи.

Слышно было, как Плетнёва накинулась на летуна с требованиями беречь себя и не спорить с доктором, но слов я не разбирал. Работы хватало и без этой парочки.

Ершакова провожали вчера. За командармом прибыли две легковых машины и полуторка с бойцами, вооружёнными пистолетами-пулемётами. Судя по тому, как поздоровались за руку их старший и наш Серёга Мальцев, с непростыми бойцами.

— Спасибо за спасение и за помощь, товарищи врачи, — сероглазый пожал руки сперва Покровскому, а потом мне.

— Служу Советскому Союзу! — ответили мы хором.

— Очень надеюсь, что ещё увидимся, но лучше уж не при таких бы обстоятельствах, — он, видимо, пошутил. Никогда я не понимал генеральских шуток.

— Товарищ генерал-лейтенант, пора, — влез в разговор крепкий мужик с четырьмя аж «шпалами» на петлицах, настоящий полковник.

— Ну, до встречи после Победы!

— Берегите себя, Филипп Афанасьевич. Не забывайте про восстановление, — не удержался я, напомнив про бумаги, которые вручил ему совсем недавно, где были расписаны процедуры и препараты.

Командарм страдальчески прикрыл глаза, но кивнул. Уколов, как ни странно, он боялся куда больше, чем вражеских пуль и снарядов. Но это среди военных бывало частенько, когда матёрые мужики зажмуривались, сдавая кровь из вены, или придумывали сотни отмазок, лишь бы не получать положенные внутримышечные инъекции. Взрослые люди, вполне понимавшие, что всё это делалось для их же здоровья. Парадокс.

Семеновского, как коротко пояснил Андрей Ильич, увезли вместе с Костенко. Ни кто, ни когда, ни куда, я, разумеется, не уточнял. Мне было достаточно того, что вместе с ними забрали их истории и карточки, и те, кому свалится в отделение такая серьёзная клиентура, будут точно знать, что с ними уже было сделано, и что нужно будет делать дальше. А ещё радовало то, что двойник замкомфронта, оказавшийся в чине старшего политрука, тот, которого почти удалось отравить Костаковой, остался жив и здоров, и уже вернулся к службе.

Но сильнее всего, конечно, радовало то, что моя сероглазая королева оставила, наконец, свой колёсный трон, и вернулась к работе, хоть и в щадящем пока режиме, без дежурств, и по коридорам «четырёхсотого» снова летели знакомые поговорки-прибаутки, особенно когда они опять начинали перелаиваться с Плетнёвой.

Воодушевляло и то, что хранилища института эпидемиологии и микробиологии и впрямь не пострадали, и даже часть оборудования по синтезу антибиотиков сохранилось. А вот виварий был уничтожен полностью — ни крыс, ни кроликов, ни морских свинок не осталось. Но об этом переживал не я, а Юрий Серафимович Зайцев, и то только до тех пор, пока я не позвонил по прежнему номеру Васе Васину и не озадачил его очередной неожиданной просьбой. Не знаю уж, откуда, но подопытных для химика изыскали. Эти точно могли найти и добыть всё, что угодно.

И в том, что нужные сведения от Шульца они тоже получат, я ничуть не сомневался.

Глава 4

Набираем обороты

— Ты бы лицо-то переобул, муж дорогой, — негромко сказала Оксана.

Мы сидели на лавочке перед школой. Весной тут, наверное, будет вполне симпатичный палисадничек — вон, грядочки под окнами разбили, кусты какие-то, еловыми ветками обложенные, появились. Интересно, а их можно пересаживать в мёрзлую землю, не погибнут? Хотя, наверное, знающие люди постарались. Тут, что в госпитале, что в школе, что в протезном цеху, да во всём Тамбове, пожалуй, старались исключительно знающие люди. И у многих получалось очень хорошо.

На стенах школы красовались теперь портреты. У самого входа, разумеется, товарищи Ленин и Сталин, смотревшие на входивших и выходивших студентов и преподавателей с отеческой благожелательностью. А дальше в сто́роны и даже на торцах — врачи: Пирогов, разумеется, как раз рядом со Сталиным, Павлов возле Ленина, Боткин, Иноземцев, Склифосовский, Захарьин, Бехтерев. На прошлой неделе подошли в компании Покровского трое граждан, которых главврач-директор представил, как товарищей Левшина, Кожухова и Белоцветова. Они, оказывается, основали Тамбовское отделение Союза советских художников, официально, с документами и разрешениями, ещё до войны. Мастера́ кисти и карандашей предложили украсить здание школы, только в их понимании на картинках-панно непременно должны были быть представлены сцены врачебной работы. От этой идеи творцы отказались сразу, после того, как я, хмыкнув, проводил их к одному из столов, на которых велись показательные операции. Зеленоватые и неуверенно стоявшие на ногах художники согласились, что красить фасад в алый, вишнёвый и прочие оттенки красного, может, и революционно вполне, но «довольно однообразно» и даже «несколько скучновато». Сошлись на портретах великих русских врачей. Которые теперь, как мне казалось, смотрели на меня с некоторой насмешкой и определённым сомнением, вроде как «Кто его сюда пустил, господа? Что это за самонадеянный юноша⁈».

— Ва-а-ань, — подёргала за рукав жена. — Лицо, говорю, переобуй. На тебя смотреть — ката́р желудка заработаешь. Или язву сразу.

Я моргнул и потёр перед головы руками, будто хотел вручную поменять очертания и образ, как скульптор. Оксана, чуть отодвинувшись, осмотрела результат придирчиво.

— Неа, халтура! Не похож! — тон её почему-то напомнил мне Жоржа Милославского.

— На кого?

— Да на себя! Где мой геройский военврач второго ранга? Что это за недопустимые интеллигентские сомнения на челе? О чём задумался? «Какая на сердце кручина, скажи, тебя кто огорчил?».

Строчку из старинной песни про тройку она пропела негромко, но удивительно душевно. Я улыбнулся.

— Анекдот такой есть, Оксь. Сидит на приёме психиатр в лечебнице для скорбных на ум. Открывается дверь и заходит к нему невероятно грустный пациент, понурый, едва ли не в слезах. «Что с вами, батенька?» — участливо спрашивает врач. «Вот, доктор, полюбуйтесь!» — с отчаянием всхлипывает больной и показывает ему правую руку. А там на кисть натянут носок. Психиатр вздыхает, выходит из-за стола, подходит ближе и осторожно, двумя пальцами, стягивает носок с руки. Больной смотрит на это вытаращившись, как на чудо, а потом начинает восторженно орать: «Доктор, доктор, вы — маг и кудесник! Вы спасли мне жизнь! Спасибо, огромное спасибо! До самой смерти буду за вас Бога молить!». Расцеловал врача, затискал в объятиях и выскочил за дверь.

Я вздохнул так же протяжно, как тот врач из анекдота, заметив, как из дверей высунулась голова Влада Жарина, коллеги и, видимо, сослуживца Славы Коркунова, и стала изучать окрестности. Явно в поисках меня.

— Ну не томи, — опять дёрнула за рукав жена. — Чего там дальше-то?

— А дальше психиатр прикрыл плотно дверь за больным, подошёл к окну, прислонился к стеклу лбом и прошептал тоскливо, глядя на зажатый в кулаке носок: «Господи, как же задрали психи!..».

Оксана прыснула и широко улыбнулась.

— Ваня, у нас ЧП! — напряжённым голосом начал Влад. — Протезники напортачили, смотри!

Он показал на вытянутых руках изделие плотников и слесарей, которое по местным порядкам уже записали, как «КНС-41 ₽», «Конструкция Ненашева-Сухорукова, 41 год, рука». Культеприёмная гильза к локтю, деревянное предплечье и два подпружиненных железных «пальца», приводимых в движение натяжением тросика.

— Нужна была левая, а они принесли правую! — с праведным гневом продолжал обличать мастеровых стариков он.

Я тяжко вздохнул ещё раз. Взял из его ладоней деревянно-железную «руку» и повернул гильзу так, что стальная «кисть» стала смотреть в другую сторону.

— На, — печально сказал я, передавая изделие застывшему Владу. Который с недоумением смотрел, как взвыла аж от хохота стальная Оксана Пална, повалившись на меня. — Они не делятся на левые и правые, это долго и дорого. Они одинаковые все.

Он кивнул, просветлев лицом, и рванул обратно в школу, едва ли не вприпрыжку.

— Дурачок, но ответственный, — тихо проговорила жена, отсмеявшись и утерев слёзы.

— Не дурачок он. Там, где они служат, не держат дурачков. Просто у него же на хирургию упор, на торакальную. Слава вон по абдоминальной больше. Нельзя же всё сразу в одной башке держать, — и я снова вздохнул. Потому что с этой школой стал куда лучше понимать и искренне сочувствовать Березину и Покровскому. Которым по должности было положено держать всё в одной башке. Как и мне теперь.

Распределять врачей по группам, «по интересам», не выходило, потому что дорвавшиеся до новых и таких нужных знаний хирурги враз явили мощную тягу и к протезированию, и к переливанию крови, и даже к фармацевтике. Многих, если не всех из них, на учёбу направляли скучные дяденьки из отделов кадров НКВД, которым положено было не только «хватать и не пущать», но и «хранить и оберегать». А ещё всячески способствовать и усиливать. Поэтому каждый из студентов-курсантов наверняка получил напутственные слова и пожелания учится прилежно и внимательно. И понял их как «вернёшься без красного диплома — поедешь дальше без паспорта». Строго, сурово, да. Но работало. Хотя, думаю, не меньше трёх четвертей, а то и больше, из студентов учились не за страх. Им на самом деле было очень интересно и крайне нужно то, что преподавали в школе, и «пироговцы» даже сами придумывали, советуясь с педсоставом, как можно было организовать процесс обучения лучше.