Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 4)

— Особо опасные штаммы были эвакуированы заблаговременно, — в тихом голосе Деда опять шелестела смерть. — Все опасные препараты находятся в хранилищах, повреждение которых невозможно даже при прямом попадании боеприпаса весом до тонны.

Ого… Это какой же слой бетона в тех хранилищах, метра три? Эта мысль как-то сбила мне весь командный настрой.

— Городу и области ничего не угрожает, — закончил он убедительнее, чем сам товарищ Левитан. И мне оставалось только надеяться на то, чтобы это было правдой.

Появившийся запыхавшийся Покровский едва ли не за руку оттащил меня в третью операционную. Сибиряки пошли следом, быстро помылись и встали к столу. Сперва подключившись вместе со мной к Серафиме, уже вскрывшей грудную клетку Шульцу, а потом, перемывшись, перейдя к соседнему столу, где Оля установила Мухину ЧКС-41, ориентируясь на мои подсказки и снимок, висевший на лампе. Вполне приличный, но до степановских не дотягивавший довольно сильно. Я комментировал и советовал, помогая Ольге и поясняя стоявшим вокруг стола студентам, тем, кто остался вчера дежурить, и тем, кто успел прибежать. Приземление «по-Мухински» видело пол-Тамбова, многие из учеников-«пироговцев», как они гордо себя называли, сразу же рванули на помощь. И отправились в «четырёхсотый», увидев, что над единственным в поле зрения раненым уже склонился я.

Работать и учить было невыразимо тяжело первые полчаса. До той самой секунды, пока заглянувший в операционную Коля не сказал:

— Я привёз её, всё в порядке.

И сразу стало гораздо легче. Правду там говорил Дед или нет, уже сделалось не так важно. Окся, моя Окся была рядом, здесь, за дверью. И все недоступные местным, здешним мысли о зомби-апокалипсисе, который непременно должен был наступить после взрыва или диверсии в научном институте, отступили. Зря я, видимо, читал на дежурствах книги того татарина с испанской фамилией, где какая-то лютая зараза превратила покойников в страшилищ, опустошивших Москву. Там, в книжках, угроза была вымышленная, художественная, гротескная — всё, к чему так привыкли читатели и зрители двадцать первого века. Здесь, в веке двадцатом, в сорок первом его году, угроз хватало и без вымысла. Одну из них как раз заканчивали упаковывать в шины и бинты, не забыв и про «лиру» на голову и плечи. Я глянул на часы. Выйти из наркоза Шульц должен был только через два с половиной часа. Времени было полно.

— Вот оно как вышло, — устало вздохнул Березин.

Мы сидели втроём в кабинете Покровского, но не за столом, а возле кушетки. На тумбочке рядом стоял здоровенный чайник, который Коля притащил из хирургии, судя по вырезанным на деревянной ручке буквам «Х. О.», «хирургическое отделение». Сам Чарный в совещании участия не принимал, оставив вместо себя фыркавшего и плевавшегося кипятком медного богатыря. Заварка и стаканы в подстаканниках у Николая Сергеевича водились. Андрей Ильич, недавно вернувшийся с улицы Энгельса, прошёл через кабинет и едва ли не рухнул на кушетку, махнув нам, чтоб двигались поближе. Начиная негромкий рассказ.

Ситуация выходила паршивая со всех сторон.

Агент Абвера, появившийся и быстро внедрившийся на режимное предприятие, военный завод, «подхватил», как уже говорил раньше Березин, ячейку, лишившуюся куратора и главного человека. Про рыжую Любу Сличенко Березин упомянул кратко, но ёмко: «Умерла. Но не сразу». Следили за всеми тремя в госпитале и самим Шульцем-«Гефестом» круглосуточно. Как он умудрился сделать то, что сделал, для чекистов пока оставалось загадкой. А они загадок не любили, у них на загадки была профессиональная аллергия и непереносимость — это было видно по то и дело покрывавшемуся пятнами товарищу Деду.

Шульц не только отправлял координаты для наведения бомбовых ударов. Не только послал на «четырёхсотый» «торпеду»-Салина с двумя сотнями кило аммонита. Ошибка чекистов была в том, что за главный объект фашистов они приняли меня и новые методики советской медицины, обнаружившиеся в госпитале с моим появлением. А цель у «Гефеста» была другой.

Хромой кузнец ковал победу Германского Рейха иначе. И даже тайники, в которых планировали обнаружить взрывчатку, возле котельной и под двумя цехами «Ревтруда», оказались пустыми. А взорвался институт микробиологии и эпидемиологии. И то, что Тамбов до сих пор жил, было заслугой НКВД. Заслугой, которая должна была перевесить остальные ошибки. Но могла и не перевесить.

Опасные штаммы вывезли в Куйбышев ещё в сентябре. Хранилища-убежища предусмотрели при модернизации здания, которой никто, кроме имевших высокую степень допуска, не заметил — институт перестраивали не снаружи. Специалисты из каких-то профильных служб спроектировали и создали сеть тоннелей и защищённых помещений под землёй ещё в 1938 году. И основные опыты с оспой, сибирской язвой, холерой, брюшным и сыпным тифом велись именно там.

Но самым печальным и ощутимым было то, что в надземных помещениях института заканчивали монтаж установок по синтезу пенициллина, оборудование для которых тайно изготовили на «Ревтруде» и «Комсомольце». И именно ТИЭМ, Тамбовский институт эпидемиологии и микробиологии, должен был стать одним из звеньев цепи по производству антибиотиков в СССР. Но не стал. И то, чем завершатся разбирательства комиссии, уже направлявшейся в город, ни Березин, ни Митряшов не знали. Продолжая делать свою работу, совмещая как прежде и внутренние дела, и внешние. Поимка агента уровня «Гефеста» тоже должна была, наверное, сыграть в их пользу. Но это был сорок первый, и это был Народный Комиссариат Внутренних Дел. И то, чем именно должно было закончиться расследование в Тамбове, во всём Союзе знали, наверное, два или три человека. И они совершенно точно могли кардинально поменять уже имевшееся мнение по результатам оценки работы местного облуправления. Потому что имели полномочия, чрезвычайные. И находились эти товарищи точно не в Тамбове.

Глава 3

Узники и победители

Ярко, как-то даже остро светили лампы. Такого света вряд ли можно было ожидать где-то, кроме фотостудии. Или операционной. Он заставлял непривычного человека щуриться, отводить глаза. Если у того сохранялась такая возможность.

На побеленной стене висел портрет товарища Сталина и красиво ниспадало аккуратными складками красное знамя. Под суровым ликом вождя, слева от флага, стоял самый обычный стол, за которым — самый обычный стул со спинкой и сиденьем из кожзама. Только вот человек на стуле сидел необычный. А на странном ложе перед ним лежал другой, значительно необычнее. Он не мог щуриться. И моргать он тоже не мог.

Необычным ложе казалось для тех, кто не знал, что это — простая акушерская кровать Рахманова, «рахманка», как их называли в обиходе в роддомах и клиниках. Тяжёлая и неудобная зараза, если смотреть на неё с точки зрения грузчика, но для рожениц и акушерок — отличный вариант, с поднимающейся спинкой, подлокотниками, подколенниками, съёмной нижней секцией. Хоть осмотры проводи, хоть роды принимай. Но на этот раз функционал кровати Рахманова был другим.

Человек, сидевший за столом, с мерзким скрипом выдвинул ящик, невидимый лежавшему, и извлёк оттуда две никелированных коробочки, вроде тех, в каких стерилизовали инструменты хирурги или стоматологи. В блестящих крышках при открытии отразились блики от рефлекторов, резанув по глазам лежавшего. Он дёрнулся и издал какой-то краткий звук. Вернее, попытался дёрнуться. Безуспешно, потому что зафиксирован был намертво, хоть это слово в больницах и не любили. Но на больницу это помещение походило, пожалуй, в самую последнюю очередь.

Коробочки открывались одна за другой. И твёрдые руки старика, сидевшего по ту сторону стола, выкладывали на белую марлю, лежавшую перед ним, очень неожиданные предметы.

— Вот это, господин Шульц, самый крупный фрагмент, оставшийся от водителя Салина, — скучно, как совершенно бесталанный экскурсовод в музее, начал говорить сидевший. — Участок нижней челюсти и два коренных зуба. Хотя, скорее даже полтора… Знаете, господин Шульц, как по латыни называется нижняя челюсть? Манди́буля! Правда, не уверен, сможете ли вы по достоинству оценить игру слов… Впрочем, оставим лингвистику, вернёмся к анатомии.

Из второй коробочки он осторожно, пинцетом, извлёк небольшой продолговатый предмет телесного цвета, на ярком свету бестеневых ламп отдававший серо-голубоватым.

— Вот палец гражданки Костаковой. Безымянный. Остро… очень остро она переживала его потерю. Если бы не ряд обстоятельств, она вполне могла бы носить на нём обручальное кольцо…

Тон не менялся. Вряд ли к такому экскурсоводу выстраивались бы очереди, о его рассказах наверняка не было бы хороших отзывов на сайте музея. Голос был скучным и равнодушным, как серый пыльный вытертый ковролин. И лицо сидевшего было точно таким же, сероватым, будто пепельным. У лежавшего дёрнулся кадык. Наверное, хотел сглотнуть, но в пересохшем горле не было слюны. Неприятные ощущения. Но в них он абсолютно точно недостатка не испытывал и без этого. Проволочные векорасшитители, поставленные без обычной врачебной деликатности и без местного обезболивания, фиксация языка… Щипцы Тойнби в госпитале были, но консилиум постановил использовать винтовой роторасширитель, а язык просто прихватить парой стежков к подбородку.