Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 35)

— Ну не по воздуху же им летать⁈ — вспылил главврач.

Мы уже полчаса совещались, и к тому, чтоб начать орать друг на друга ещё ни разу так близко не приближались.

— Именно что по воздуху! — влез Степаныч. — Вот, глянь-ка.

На правах старшего в артели, и просто старшего по возрасту, он никому, кроме чекистов и партийных деятелей выше второго секретаря, не «выкал». Узловатые пальцы в шрамах и пятнах расправили на столе лист вида довольно прискорбного, вытянутый плотником из-за пазухи, и подвинули в сторону Крылова. Тот всмотрелся в чертёж.

— Как это? — поднял недоверчиво удивлённые глаза начальник госпиталя.

— Так это! — буркнул Ненашев. — Тута вон троса́, тут — блоки и фермы опорные. По ним на карабинах. Силами одного санитара. А ежели вблизи столы вот эдак расставить, то она самая и выходит!

— Кто? — не понял старого плотника старый военврач первого ранга.

— Она, кто! Николина карусель по пироговским рядам. Ну, у нас промеж собой так звали, в учебниках-то, поди, по-умному как-то напишут, — поскрёб в бороде Кондратий Степанович. — Но принцип работы с умных слов не поменяется: подхватили прям с теплушки, подцепили — и вперёд.

— Вы видели, как это работает? — удивился Александр Васильевич.

— Мы не видели, мы в ней работали последний месяц, если не больше, — буркнул я, а Боков, покосившись на меня неодобрительно, кивнул, подтверждая мои слова. — Три эшелона с фронта. Из одной тысячи пятисот семнадцати выжило тысяча пятьсот девять. Чуть меньше суток заняли сортировка и обработка.

— Не может быть! — на вдохе, кажется, проговорил Крылов и закашлялся.

— Зря сказали, товарищ военврач первого ранга, — невозмутимо заметил Иван Андреевич. — Он, когда не знает, что что-то невозможно — лучше справляется. И быстрее.

Старики и Коля улыбнулись одновременно. Это была уже одна из семейных шуток «четырёхсотого».

— Он так ранбольному кусок вены на повреждённую артерию вшил, сантиметров семь. Ассистировали супруги Войлошниковы, Ольга, кажется, статью в «Вестник хирургии» отправила. Наверное, тоже завернули.

— Тоже? — непонимающе посмотрел на него начальник госпиталя.

— Ну, я точно знаю про три типа резекций и про «зеркальные камеры». Резекции научный совет отклонил за неубедительностью статистики, а про камеры — за антинаучность, кажется.

Боков говорил сухо, с явным неудовольствием. Поморщился и Коля. Я только плечами пожал. Когда Покровский читал ответ из редакции, матом ругался даже он, культурнейший и образованнейший человек. «Да как же это, Вань⁈ Как можно не верить тому, что работает⁈» — поражался он тогда. А я отвечал точно так же равнодушно, потому что только что разогнулся от стола с очередной плановой операцией: «Да кто ж их знает, Николай Сергеевич? Ну, не верят, так пусть не верят. Главное, чтоб не мешали. Может, и разберутся потом. Я вот в школе физику не понимал, и сейчас тоже не особо. С электричеством у меня хуже всего: вот не возьму в толк я, как оно работает: невидимое же, а лампочки горят. Током раз пять било — а всё равно ни в какую. Может, надо, чтобы и этих, в редакции, трахнуло пару раз». Покровский согласился тоже не особо цензурно, и ещё минут пять ругался по инерции на доцентов с кандидатами, не обращая внимания на то, что молодой хирург, сидевший по левую руку от него, замер, уставившись в стол перед собой так, будто увидел там что-то очень важное. А я тогда вспоминал и почти вспомнил систему работы дефибриллятора.

— Электрик!

— Что — электрик? — повернулись ко мне сразу все.

— Электрик нам тоже нужен, — пояснил я. Вспомнив наконец-то про двухфазный импульс по Гурвичу, позволявший снизить напряжение вдвое.

— Нет, это решительно чёрт знает что, — потёр лицо ладонями Крылов.

— Ага, ага, — закивали согласно Ненашев, Зайцев и даже Боков. — В Тамбове все так говорили, и из НКВД товарищи, и из обкома. А Николай Сергеевич, начальник госпиталя, тот вообще ежедневно повторял!

По лицам Чарного и Царёва их отношение к сказанному не определил бы, наверное, даже сам Березин. От мыслей об Андрее Ильиче я вздохнул. Чего бы он там обо мне ни думал, кем бы ни считал, помощь товарища Деда недооценить было невозможно. Но от этих раздумий оторвал телефонный звонок, такой же резкий и ударивший прямо по нервам.

— Крылов у аппарата! — сообщил, выпрямив предварительно и без того прямую спину военврач первого ранга. Сняв трубку с дальнего от него телефона и подхватив тут же карандаш.

— Вас понял, передам. Добро, отбой.

Трубка легла на рычаги как-то деликатно, бережно даже.

— Нет, это… тьфу ты, я, кажется, это уже говорил, — прикрыл глаза он. — Ваня, за тобой машина из обкома пришла, говорят — срочно. Владимир Дмитриевич… приглашает.

Последнее слово прозвучало так, словно Никитин до меня не приглашал ни единого человека, исключительно вызывал или требовал.

— Коль, останься. Оксане поможешь тут? — уточнил я зачем-то у уже и так кивнувшего санитарного казака.

— Ясное дело, — подтвердил он.

— Саш, проводишь? — повернулся я, поднимаясь, к встававшему Царёву. Тоже явно риторически. — А то я не знаю пока, где тут у вас что.

— Провожу. Сдаётся мне, мы сами тут скоро не будем знать, где тут у нас что, — хмыкнул он, кивая Крылову. — Надо же, двух часов не прошло, как прилетели, а в Куйбышеве начались уже вполне Тамбовские Николины чудеса.

Коля фыркнул, притворившись, что кашлянул. Старики разулыбались, переглянувшись. Александр Васильевич глубоко вздохнул.

До здания на улице Фрунзе, дом 167, которое Царёв почему-то называл, удивляя меня, «Белым домом», домчали минут за пять. Вместо первоначально обещанного ЗИС-101 оказалась привычная уже Эмка, куда я нырнул, как будто сроду никогда не ходил пешком, а перемещался исключительно автотранспортом. Саша только головой качнул, гладя на это, будто говоря: «эва как у них там, в Тамбове!».

На крыльце стучал ногу об ногу давешний малый Бывалый или бывалый малый, Моргунов.

— Товарищи, не задерживаем, не задерживаем! У Владимира Дмитриевича «окно» всего десять минут, еле втиснул! — засуетился он, едва завидев нас.

Мы переглянулись с Царёвым и перешли на бег, взлетев на ступеньки разом, он открыл мне высокую и явно тяжёлую дверь, как обычную филёнку. Силён, бродяга. Хотя, у этих слабые не задерживаются. И не выживают.

— Пропуск! — рявкнул из-за стойки некто с красной мордой и в чине капитана.

— Эти со мной! — непререкаемо заявил Моргунов, проскакивая как-то неуловимо между нами и мордатым. Далеко пойдёт, наверное — вон как, без мыла…

Капитан тут же утратил к нам весь интерес и всю пролетарскую бдительность, садясь в удобное, кстати, кресло. Во взгляде Саши, кажется, проскользнули сразу и неудовольствие и какая-то, так скажем, некоторая предвзятость к охраннику.

— Товарищ Николин, на вопросы отвечать кратко и сугубо по существу. В глаза смотреть прямо. Для себя лично ничего не просить — не терпит. И не курите при нём, — одышливо сыпал инструктажем пухлый. Серое пальто и шапку он сбросил внизу, оставшись во френче и галифе. Причёску имел «под Котовского», то есть был лысый, как коленка, и уши, под цигейковым «шлемом» смотревшиеся ещё куда ни шло, торчали у товарища диаметрально.

Я молча кивнул, потому что не курил и просить для себя привычки сроду не имел. Царёв чуть поморщился, словно осуждая неподготовленность в вопросах работы с фигурантом. Он-то мне закурить и не предлагал, знал, наверное. Хотя скорее наверняка.

В приёмной, большой и не просто светлой, а аж яркой какой-то, нас встретила дама с рыжими кудрями явно искусственного происхождения, в огромных и заметно сильных роговых очках, и с орденом Ленина на груди. Ей было к пятидесяти, наверное — в этом времени, где ещё долго было до пластики, гиалуронки и прочей платной победы над возрастом и здравым смыслом, женщины выглядели даже старше своих лет.

— Секунду, товарищи, — она в два слова остановила нашу троицу, будто предъявив тревожную красную книжечку с восемью буквами «НКВД СССР». Или синюю, ещё тревожнее — такие были у сотрудников Особых отделов. Да, есть женщины в русских селениях…

— Прибыл, — коротко сообщила дама в трубку, не сводя с нас своих роговых окуляров. — Слушаюсь. Прошу, товарищи. Десять минут, Толя.

Смотрела она в это время, положив трубку, уже в бумаги на столе. Трезво рассудив, что среди Вани и Саши Толь не было, я решил, что Анатолием звали Моргунова. Думая об этом, проходя за ним, спешно протеревшим лысину огромным синим платком, сквозь двери тамбура в кабинет главного человека Куйбышевской области.

Мужчина за столом, под портретами Ленина и Сталина, смотрел на нас, входивших к нему совершенно по-разному, одинаково.

Моргунов, не то вкатившийся, не то втёкший в двери, отскочил левее, чуть склонился и правой рукой повёл не то как швейцар, не то как конферансье, дескать: вот, спешите видеть, они-с! Царёв, вошедший почти строевым шагом, отступил правее, занимая место у стены, как один из атлантов в Эрмитаже. Я, отметив эти странные и такие разные варианты входа в самое сердце коммунистической партии, прошёл по центру и остановился, глядя на хозяина. А это был именно хозяин.

Он сидел в кресле, уперев локти в массивный стол, крытый зелёным сукном, и смотрел на меня, скользнув взглядом по Моргунову, и лишь чуть дольше задержавшись на чекисте. Крупный нос, тонкие губы, тщательно выбрит, несмотря на явную нехватку времени. О том, что времени ему давно и постоянно не хватало, говорили стопки бумаг на столе, чуть подрагивающая в руке авторучка, но главное — отёкшие веки и фиолетовые аж круги под ними. Товарищ, исполнявший пока обязанности, исполнял их на совесть и требовал того же от любого, кто попадал к нему в подчинение. Это нас с ним, наверное, роднило.