Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 34)

— И то дело, — закивал он. — Тут-то, положим, с персоналом получше шибко. Вот я помню…

Но чего именно он вспомнил, узнать нам не удалось, потому что как раз в это время Царёв только что не за рукав притащил седого мужчину в халате.

— Вот они, Александр Васильевич, Николины, оба-два, — указал он на нас.

— Рад знакомству, коллеги, — хрипловатым прокуренным баском сказал седой. — Крылов, Александр Васильевич, военврач первого ранга.

Мы доложились, представившись по форме. На шинели у Оксаны лежал платок, который всучил ей водитель полуторки при посадке, я стоял чуть поодаль, поэтому моих петлиц тоже видно особо не было. Услышав наши с ней звания, недавние собеседники, старик, безрукий и тот, с перемотанной головой, враз куда-то засобирались. Смотреть за тем, как сложилась из трёх человек конструкция из пяти ног и четырёх рук, было трудно. Но мы видели и не такое.

— А как с протезированием в госпитале, Александр Васильевич? — провожая взглядом одну, прыгавшую посередине, ногу, спросил я.

— Думаю, с вашим прибытием станет получше, — глядя туда же, ответил он. — Мы получаем корреспонденцию и инструкции из ГВСУ, но до дела пока не дошло. Задач много.

— Со мной прибыли мастера, запустившие в Тамбове протезный цех. Думаю, им по силам повторить опыт, — улыбнулся я.

— Это очень хорошо, коллега, — вернул улыбку он. — Про вас легенды уже ходят. Теперь посмотрим, не врёт ли молва.

— Обязательно посмотрим, — кивнул я. — Когда приступать к работе?

— А вы где разместились? Говорят, в Гранд-Отеле? — чуть прищурился он.

— Врут! — не выдержала Оксана. — Там от шпионов плюнуть негде, мать-то их, я извиняюсь. А ещё, говорят, иных нравов дамы водятся там. Мы с доктором Николиным на правах молодожёнов на это пойтить никак не могём!

То, как она ловко превращалась вот в эту бой-бабу, меня всегда поражало. Но и нравилось тоже.

— Мы неприхотливы в быту, — в который раз повторил я, улыбнувшись, глядя на то, с каким скорбным лицом подтвердила это кивками жена. — На первое время любая каморка под лестницей подойдёт, кладовка или комнатёнка свободная. Главное, чтоб при госпитале. Думаю, через некоторое время товарищи из обкома или коллеги товарища Царёва этот вопрос утрясут. А пока это некоторое время длится, я не могу себе позволить проживать вдали от места службы.

— Каморку? Кладовку? — явно удивился Крылов. Видимо, ходившие по Самаре легенды обо мне говорили что-то иное.

— Ну да, — опять не утерпела жена. — В Тамбове вон чудесный апарта́мент был у нас: аж четыре шага в длину! Почти. А руки раскинуть можно было, только если наискосок встанешь. И окно даже было! В другом конце коридора, правда, но было!

Я не смог сдержать улыбки, а у военврача первого ранга поползли вверх брови.

— Действительно, м-м-м… довольно неприхотливо, — недоверчиво посмотрел он на меня.

— Мы приучены к спартанским условиям. И в питании непритязательны, не станем требовать ни бламанже, ни киселя, — заверил я нового начальника. — Но если на пищеблоке станет трудится наша товарищ Плетнёва, то, убеждён, весь госпиталь только выиграет. В том числе в живом весе.

— На пищеблоке? — Крылов, кажется, даже растерялся немного. Судя по всему, установочную беседу со столичным гостем он представлял себе как-то иначе.

— Как говорил ваш героический тёзка, Суворов, Александр Васильевич, дорогой: «Боевой дух и каша — сила наша!», — раздалось рядом, громко, уверенно, бескомпромиссно даже, я бы сказал. И на лице военврача первого ранга отразилось что-то, очень похожее на изумление. Ну да, эта могла вызывать сложные чувства. — Техник-интендант второго ранга Плетнёва Зинаида! Можно Зина.

Последняя фраза была сказана с некоторой долей кокетства. Которой вряд ли ожидаешь от памятников работы товарищей Веры Мухиной или Владислава Микоши. Наш боевой табор-медпункт, в особенности его дамская часть, оставались в своём репертуаре, к которому наши давно привыкли и не обращали внимания. На новых же людей, с подружками Оксей и Зинушей не знакомых, это производило впечатление неизгладимое. Отразившееся сейчас в полной мере на вытянувшемся лице главврача.

— Эм-м-м… Уверен, товарищ Плетнёва, мы этот вопрос обязательно разрешим, — без заявленной уверенности ответил он, глядя на Зинаиду Ивановну снизу вверх.

— Служу Советскому Союзу! — гаркнула, по-другому не сказать, она, делая строевой шаг назад.

Не один я, выходит, знал, что этой фразой можно было спасти самую неловкую ситуацию.

— Не скрою, Иван Николаевич, ваша переброска была для меня неожиданностью.

Мы сидели в кабинете Крылова, очень похожем на тот, что был у Покровского. Портрет товарища Сталина, хоть и висел на другой стене, вообще был точно таким же, как и чёрный телефон на столе. Правда, тут аппаратов было аж три.

— Можно просто Иван, — попросил я. — Для нас, Александр Васильевич, откровенно говоря, тоже. Семь часов назад я про Куйбышев знал только то, что он расположен в междуречье Волги и Самары. Ну, и ещё песню Лидии Руслановой, «Ах, Самара-городок».

— Надо полагать, за семь часов удалось выяснить больше конкретики? — улыбнулся он.

— Значительно, — а я вот наоборот нахмурился. — Передо мной стоит задача… три, точнее, задачи, и одна другой труднее. Я был бы несказанно вам признателен за помощь, введение в курс, так сказать.

— Введу, чего ж не ввести-то? С чего начнём? — он явно чувствовал некоторую неловкость, советуясь с подчинённым.

Я неловкости не чувствовал. Я в ней жил. Она постоянно окружала меня, с самого августа, так что, видимо, привык как-то.

— Нужно найти два здания, лучше бы в шаговой доступности, под протезную мастерскую и фармацевтическую лабораторию. Здесь соображения по всему необходимому на первое время, — я протянул ему листы, подготовленные мастерами и Зайцевым за время полёта.

Крылов принял и углубился в чтение, время от времени поглядывая на меня из-под седых бровей взглядом, в котором становилось всё больше удивления.

— Одна-а-ако… И когда всё это нужно? — потянулся он за папиросами, предлагая пачку и мне.

— Позавчера, Александр Васильевич, — покачав головой на предложение, ответил я.

— То есть даже не вчера? — поднял он левую бровь.

— Верно, к сожалению. У меня, как это не банально, наверное, прозвучит, план и указания из Москвы.

— Не банально. Увы, не банально… — почесал он щёку. — Тут, в Куйбышеве, эта фраза с некоторых пор звучит скорее угрожающе.

— Вот этого вовсе не хотелось бы, — вздохнул я. — Угрожать, ругаться и скандалить вообще не хотелось бы. Просто потому что некогда. И контрпродуктивно.

— Это верно, Ваня, это верно… Жаль, не все понимают. Понаедет корифеев, авторитетов и бонз, усядутся за стол — и давай орать да петлицами мериться, — словно отзеркалил он мой вздох.

— А дело стоит?

— Дело стоит. Люди садятся, — чуть сузил он глаза.

— Это тоже контрпродуктивно, — уверенно сказал я. — И тем более некогда. Искать новых, взамен посаженных, долго. И не факт, что новые тут, на земле, сориентируются быстрее старых.

— Отрадно, что ты это понимаешь, — кивнул он. — Даже странно немного для твоих лет.

— Война быстро учит, Александр Васильевич, — не удивил я.

— Это точно. Так! — он прихлопнул ладонями по столешнице. — Раз уж сразу взяли хороший темп, то не станем снижать. Запрягать долго, как ты правильно говоришь, некогда. И контрпродуктивно, опять же прав ты.

Военврач первого ранга поднял трубку ближнего аппарата и сообщил туда деловым тоном:

— Антонина Ивановна, начмеда и завхоза. И товарища Царёва. Ваня, из твоих кто нужен? — прикрыл он ладонью микрофон в нижней части.

— Товарищи Ненашев, Зайцев и Боков. Если успеем обсудить момент с проживанием — ещё Чарный, — тут же отозвался я.

— Из вновь прибывших пригласите Чарного, Бокова, Зайцева и Ненашева, — сверяясь с только что сделанными в блокноте карандашными пометками, велел он. — Думаю, до обхода с первоочередными делами управимся.

Я даже руки потёр довольно. Долго запрягать Крылов явно не собирался, и это очень радовало.

Глава 20

С места в карьер

— Да где ж далеко-то⁉ — негодовал военврач первого ранга. — Два километра всего! Машины быстро довозят.

— Ну вы же сами понимаете, Александр Васильевич, что тяжёлых лишний раз трогать нельзя, — убеждал я. — Ни им самим шевелиться, ни их кантовать.

— Ты так говоришь, будто у тебя что-то личное с этим связано, Вань, — попробовал воззвать к разуму Крылов. — А личное нельзя ставить вперёд общественного!

Угадал Александр Васильевич. Как по лицу понял, хотя оно у меня вряд ли стало более хмурым. Некуда было дальше хмуриться. Потому что перед глазами стояли те буки, под которыми закопали Армена Геворковича Атоянца, 1893 года рождения, бойца Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И запись об этом сделал я, исполнявший тогда обязанности замначальника медсанбата, по требованию майора Зинченко. У красноармейца Атоянца тогда от резкого движения и чрезмерного напряжения сдвинулся осколок под сердцем, а вслед за инфарктом пришёл и инсульт. А ещё через какое-то время мы вышли к обгоревшим остаткам того и останкам тех, кто ушёл раньше нас из Шульговки, попав под бомбёжку. Загорский, Горбатюк, Пал Палыч Сироткин… Да, с потерей раненых у меня было связано что-то личное. Много личного.

— Я, Александр Васильевич, стараюсь минимизировать санитарные потери. Базируясь исключительно на реальном опыте, — судя по тому, как он прищурился, грубовато у меня вышло.