Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 29)
— Коротко, Ваня, на словах и не для передачи, — шагнул он ближе, а я склонился к нему. — Из Франции немцы тянут пятую танковую дивизию. Их вторая полевая и вторая танковая армии укрепляются, собирают силы. Счёт на недели или даже на дни. Они будут изо всех сил стараться отомстить нам за Елец, откинуть нас дальше. Хорошо, что от Москвы и Тулы отходят. Плохо, что именно сюда. Мы можем просто не успеть с укрепрайоном. Поэтому Куйбышев. Понимаешь?
— Понимаю. В случае чего у нас будет два тоннеля, — кивнул я.
— Каких тоннеля? — он даже отодвинулся, глядя на меня непонимающе.
Так всегда бывает, когда язык вперёд головы бежит, как дед мой говорил. Когда голове потом приходится спешно исправлять всё за словами, которые не воробьи.
— Да это просто анекдот такой, — отмахнулся было я.
— Ну-ка, ну-ка? — Андрей Ильич, кажется, даже заинтересовался.
— Да решили как-то два… города тоннель построить через гору, что их разделяла, — начал я, на ходу перекраивая ту историю про тоннель под Ла-Маншем, точно помня, что в этом времени его ещё не было. — Вызвали инженеров, американцев, англичан и наших, советских.
Березин слушал с заметным интересом. Вот умеют же некоторые люди от каждой секунды жизни брать всё — и информацию снимать, и переключаться, и даже отдыхать таким образом.
— Англичане посмотрели гору с самолёта, взяли пробы, осметили, и говорят: «Работы продлятся два года, стоить будут миллиард, в случае неудачи вернём десять процентов». Американцы излазили гору вдоль и поперёк, измерили чуть ли не пальцами, послушали англичан, и выдали: «Работы закончим за год, стоить будет пятьсот миллионов, в случае неудачи вернём четверть стоимости контракта».
— А наши, наши? — он аж загорелся.
— А от наших приехали двое в спецовках, покурили у горы, почесались, плюнули, и говорят: «Дел тут на две недели. Стоить будет сто тыщ плюс питание и проживание. Работать будут две бригады, пойдут навстречу друг другу, отсюда и с той стороны». Им говорят: «А в случае неудачи?..». А наши в ответ: «А в случае неудачи у вас будет два тоннеля».
Березин хохотал, склонившись и хлопая себя ладонями по коленям. Я улыбался от того, что смог хоть немного, хоть ерундой, но поддержать этого железного человека, давно работавшего на пределе и на износ.
— Ай, молодец, не знал такого! Расскажу нашим, ловко, ловко! — отсмеявшись, он утирал глаза. — Но в целом прав. В случае неудачи, нашей неудачи, у нас останется одна школа врачей, в Куйбышеве. Если неудача постигнет противника, то две, там и здесь, в Тамбове. Но там школа должна быть непременно, Ваня.
Когда голос его приобрёл привычный строгий стальной оттенок, я не заметил. Но ответил именно так, как и был должен:
— Служу Советскому Союзу!
— Молодец, хорошо служишь. Продолжай в том же духе, — хлопнул меня по плечу старый чекист. И крикнул на всё аж поле, — Женя! Заводи! А в случае неудачи, хе-хе, будешь должен лично мне два самолёта!
Загудели винты.
— Главное, Ваня, помни: Родина добро не забывает никогда. Она вообще ничего не забывает. За тех, кого тут оставляешь, не тревожься — я лично присмотрю. Работай и ни о чём не переживай. Тут, — он кивнул на пакет, — всё указано. А дерьмо мы выбьем. И из чужих, и из своих, Ваня. Начинаем уже, и продолжим. А ты завтра сводку Совинформбюро послушай. Если про отряд тот и про командира его всё-таки согласуют и скажут — имей в виду, это знакомец твой. Крестник, можно сказать. Ну, в добрый путь!
Глава 17
Летим на восток
Самолёт, знакомый уже ПС-84, очень похожий на тот, в котором, как было указано в личном деле, Николин спас умиравшего полкового комиссара, на том задании носившего фамилию «Иванов», только не в санитарной, а в пассажирской модификации, побежал по укатанному полю, поднимая за собой длинный снежный шлейф. Оторвался и пошёл вверх, забирая круче обычного. Костры снизу будто махали ему вслед, подсвечивая дюралевое брюхо, но очертания машины быстро проглотило чёрное Тамбовское небо.
— Пижоны, — без одобрения пробормотал Березин лётчикам. Ловя себя на неожиданной мысли, что после пожелания «В добрый путь!» едва не перекрестил в спину сорвавшегося к двери молодого врача. Странного парня, загадок в котором было куда больше, чем в его молодой жене. — Ангела в дорогу.
Последнюю фразу Андрей Ильич произнёс про себя.
Сидели молча.
Ночь, спешные сборы, поездка по беспросветно-чёрному Тамбову, быстрые взлёт и набор высоты к общению как-то не располагали. В креслах напротив, которые, в отличие от наших, стояли вперёд спиной по ходу полёта, сидели Коля и Слава Коркунов. Коллеги, хоть один и был санитарным казаком, а второй — военным хирургом из госпиталя НКВД, они склонили головы друг к другу, сложили руки на груди совершенно одинаково, и заснули. Железные нервы у ребят.
Через проход спинами так же вперёд сидели Маруся и Катя, тараща в ночь огромные глаза. Белова прижимала к груди сумку от противогаза, в которой угадывались очертания общих тетрадок — её главное, кажется, богатство. Не считая редких писем из дома, от мамы.
Слева от нас сидели Оля и Вова Войлошниковы, расписавшиеся точно так же, как и мы с Оксаной, только не в кабинете начальника госпиталя, а в директорском, в школе. И свидетелями у них были я с женой. Подпись же на справке была точно такая же, и пожелания им Николай Сергеевич озвучил те же самые. Вова по-военному невозмутимо спал сидя ближе к проходу, вытянув в него ноги, а Оля глядела в ночь через прямоугольный иллюминатор, иногда снимая и протирая очки. Волнение её, кажется, выдавало только это.
При посадке, хоть мы с женой и сидели в последнем ряду, я успел разглядеть Ивана Андреевича Бокова, врача 1649-го эвакуационного из Куйбышева, который возвращался, получается, домой, хоть и не знал пока этого, судя по тщательно скрываемой тревоге на лице. С ним рядом сидел с таким же выражением Юрий Серафимович Зайцев, химик — золотые руки и голова, прижимавший к груди старинного вида саквояж тёмно-коричневой кожи. Увидел Мальцева, который помахал мне рукой, Лёху, его бойца, и ещё с десяток его же парней. И удивился, помахав в ответ совсем уж неожиданным пассажирам — Степанычу, Пантелеичу и Андреичу по прозвищу «Косой». С ними, кажется, летели ещё человек пять-семь, сугубо рабочего вида, похожих на лицо. Семейная плотницкая артель, ставшая протезным цехом, видимо, тоже была откомандирована для передачи передового опыта.
На плече вдруг всхлипнула Оксана.
— Ты чего, родная? — дёрнулся я, но осторожно, чтоб не потревожить и не напугать. Её и остальных.
— Цветы не взяли, — сквозь слёзы проговорила она. — Я у Алевтины Ивановны ростками разжилась, третьего дня только. Там столетник был, каланхоэ и герань. Как они там без нас?
От её жалобного тона сперва стало остро, до боли тоскливо. Вспомнились занавесочки, скатерти, кружевные салфеточки на подушках, наволочки с которых сейчас лежали за нашими спинами в багажном отделении. Табуретки ещё эти, пропади они пропадом… Оставленный внизу, на земле, дом, снова пробывший нам домом так недолго.
А потом внезапно стало так же остро смешно, да настолько, что даже не смог удержаться. Герань, боже ты мой! Герань!
— Чего ты ржёшь⁈ — с какой-то детской обидой стукнула она меня в плечо.
— Да песню вспомнил, не поверишь, — продолжая смеяться, стараясь не захохотать совсем уж громко и неприлично, выдавил я.
— Песню? Сейчас? Нет, тебе вторая контузия точно лишняя была, Николин! — отстранилась она, глядя на меня с подозрением. — Ты ж и раньше отбитый был, а тут вовсе края перестал видеть! Ну, напой хоть, что ли, чтоб в одну рожу-то не давиться!
Песня была старая, но только для меня, а для всех остальных оказалась бы фантастически новой, поэтому снова пришлось лихорадочно на ходу думать, какие куплеты петь, а какие пропускать. В последнем было про автомашину «Волга» — отметаем, их нету пока. Во втором — про театр на Таганке. Туда же, в утиль — не помню, когда его основали, но точно не до войны. «Ихний ЖЭК» из третьего куплета переделываем в «жилконтору», они наверняка уже были, про них же ещё Булгаков писал. Министерство финансов — в наркомат.
Всё, можно петь. Вот спасибо, Владимир Семёнович, вот уж угодил, так угодил!
Я пел негромко, прищёлкивая пальцами ритм, будучи уверенным, что медведи истоптали мне всё, что было можно и нельзя. Но на моё счастье, песни Высоцкого можно было просто читать, как стихи.
Слёзы, вытертые тыльными сторонами ладоней, пропали. Серые озёра смотрели с интересом на мужа, внезапно открывшегося с совершенно новой, неожиданной стороны.
В судьбоносном моменте песни Вова слева, Коля и Слава впереди, крепко, вроде бы, спавшие совершенно одинаково, точно так же синхронно хрюкнули и заржали.