Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 28)

— Как нашёл? — выдохнула наконец Зина.

— С ним полетим, — буркнул я, доставая из ниши под подоконником сало и сливочное масло, а из лёгкой, ажурной хлебницы из тоненьких реечек — хлеб.

Хлебницу на новоселье подарил Ненашев, как и всю остальную мебель, впрочем. Почему-то опять стало жалко кровати, тахты, книжного шкафа и даже табуреток, всех до единой, крашеных этой ублюдской голубой краской. Хорошая мебель. Была.

Оксана металась по кухне, вернее, по небольшим её участкам, не занятым мной или Плетнёвой, как ласточка, влетевшая в комнату, подхватывая с полок и вынимая из ящиков какие-то мешочки, кульки, свёртки. Они копились у неё на руках и наверняка должны были вот-вот разлететься по полу.

— Товарищ Николина! — строго, командно сказал я, тормозя это нервное и несвоевременное мельтешение. — Документы и тёплые вещи в первую очередь. Только самое необходимое.

Она опустила глаза на то, что уже успела подхватить, явно пытаясь выбрать, что же было более необходимым — миска с остатками яблочного варенья или красивая резная солонка, того же Кондратия Степановича подарок.

— Колюня, одеялы!!! — взвыла вдруг сиреной Плетнёва. Да так, что выбирать Оксане стало проще — миска выскочила из её рук и грянулась об пол.

— Уже вяжу я, — долетел из гостиной голос Коли.

— Навлочки тащи, растяпа! — переключилась Зина на подругу, так и сказав, простонародно как-то: «навлочки». — В лифчик что ли пихать всё будешь⁈ Тут даже и я-то не справлюсь, пожалуй, со своим. Хоть трусы сымай…

— Не надо трусы сымать, — прокричала уже из коридора сорвавшаяся с места жена. — Твоими репелами только Днепр перегородить да ходить с ними, как с неводом! А тут приличный дом, а не публичный!

— Вань, ты давай в ванную дуй, мыльно-рыльные прибери пока. Щётки и порошок не забудь. А я по продуктам пройдусь, — Плетнёва тяжело встала, опершись на стол. Ну да, ей по продуктам, конечно, привычнее, чем по личным вещам в чужом-то доме.

— А щётки на кой? — Оксана вернулась с двумя наволочками, ситцевыми, в цветочек.

— На той, что пальцем зубы чистить тоже можно, но неудобно, — пробурчал я, протискиваясь мимо неё в узком коридорчике. И поцеловал, не удержавшись — очень уж близко была.

— Ой, всё бы вам лизаться! — фыркнула Зина, выдёргивая из рук подруги наволочку жестом старого мародёра. — Вермишель-то где у тебя?

— Ой, не завидуй, хлеборезка! — парировала жена, отпуская меня. — Вот тут, левее. А тут риса чуток.

— Рис — дело полезное. Говорят, кре́пит он, от поноса помогает, — со знанием дела подхватила холщовый мешочек зав пищеблоком, укладывая в нижний угол.

Судя по ним, по их скупым действиям и привычной шутливой перебранке, подругам не раз и не два приходилось куда-то быстро собираться. Война быстро учит.

Через шестнадцать минут, судя по подаренным чекистами часам, наша гоп-компания вывалилась из подъезда. На слаженную группу медработников мы не походили точно — на табор, скорее.

— Быстро вы, — сказал Саша, открывая багажник.

— А хрена ли? — отозвалась Зина, хотя говорил он не ей. — Рук аж восемь штук, а вынести с квартирки-то особо и нечего. Трогай!

Это она скомандовала, падая на заднее сиденье, от чего в машине что-то жалобно скрипнуло и, кажется, даже хрустнуло.

— Вас, товарищ Плетнёва, лучше уж пусть Мухин трогает. Я не враг своему здоровью, — ухмыльнулся Паньков, садясь за руль.

— Робость есть качество позорящее красноармейца и недостойное его! — поучительно заявила она, ткнув ему кулаком в спинку сиденья. И деловито, мимоходом, обратилась ко мне, — Куды летим-то?

— А куды Родина пошлёт, туды и летим, — отозвался я, пытаясь удержать на коленях три расползавшихся во все стороны наволочки. Отметив, что ухо у Панькова, кажется, с её вопросом стало больше в размерах.

— Ну и правильно, — одобрила мой ответ Зинаида. — Мы — люди служивые, за нас пущай командиры думают. А нам проще, от начальства подальше, к кухне поближе. Держи вот, Сашок.

Она протянула Панькову приличный кусок ржаного, намазанный постным маслом, посыпанный мелко нарубленным чесночком и крупной солью. А я ещё думал — куда пятый готовит?

— Благодарствую, Зинаида Ивановна, с утра росинки маковой не было, — кивнул он, глядя в зеркало заднего вида. И вцепился в ломоть зубами, делом доказывая сказанное.

Аэродром был тот же, с какого улетали под Вязьму, и ехали к нему почти с той же самой скоростью, ну, разве что совсем чуть-чуть помедленнее — зима, ночь, темнота, хоть глаз выколи, сугробы по обочинам. Впереди горели костры. Много костров. И самолёт тоже был не один.

— Здоровый какой, — протянула странным тоном Зина, выгружаясь сама и направляясь сразу к багажнику.

— Ну так тебя же ждали, — поддела её Оксана. — На твою фигуру обычные еропланы — в облипочку больно, вот и подогнали приличного размера. Где и нашли только…

— Хороший самолёт. Даже жалко. Мой-то с техникой на короткой ноге, у него всё летает как надо. Садится только через жопу всё время почему-то, — не обратив внимания на подначку, проговорила зав пищеблоком, глядя на крылатую машину.

— Слышь, ты, с говорящей фамилией! — сглотнув, повысила голос жена. — Потому и Плетнёва, что плетёшь всю дорогу чего ни попадя. Закрой варежку изнутри и до самой посадки даже пикнуть не моги!

Зина только вздохнула тяжко. Впрочем, как и мы с Колей.

— Зинуша! Давай шибче! Вот-вот команду дадут! — из входной двери или люка, или как там их правильно называют, за левым крылом показалась сперва здоровенная, как бревно, правая рука, с аппаратом ЧКС-1, обмотанным сверху, вроде бы, одеялом, а следом за ней и весь остальной Мухин целиком.

— Дуйте, я догоню, — велел я Коле, заметив, как мечутся в темноте со стороны Тамбова лучи фар. Следом за нами ехала ещё какая-то машина. Хотя, скорее, низко летела.

Чарный отобрал у меня узлы и пошагал к самолёту вслед за озиравшейся тревожно Оксаной.

— Доброй ночи, Андрей Ильич, — поприветствовал я Деда, хоть и виделись уже.

— Да уж, не помешала бы, — кивнул он. — Держи.

Березин передал мне пакет, замотанный в клеёнку, кажется, и проклеенный сургучом.

— Откроешь через час после взлёта. Там все инструкции. Вопросы?

— Это тот же? — кивнул я на самолёт. Вопросов, на самом деле, было гораздо больше, и вообще не об этом, но что-то мне подсказывало, что товарищ Дед сейчас был вообще не в настроении на них отвечать.

— Нет, другой. Тот, что он об Лесную улицу расколотил, разобрали и в Куйбышев отправили железкой. Туда теперь «восемнашка» воронежская эвакуирована. Починят, куда денутся, — явно думая о другом, ответил он.

— Это хорошо. Кроме инструкций, — качнул я на руках пакет, — о чём мне ещё нужно знать?

— Было бы очень кстати, если б ты, Ваня, знал, когда война эта проклятая закончится, и когда в людях говна меньше станет, — неожиданно ответил Дед, глядя куда-то мимо меня.

На первой части вопроса я вздрогнул, не удержался. А на второй понял, что зря вздрагивал. Старый чекист не «пробивал» меня. Он просто очень и очень устал. И от этой войны, и от дерьма в людях, которого ему в силу профессии приходилось видеть куда больше, чем прочим.

— Война, Андрей Ильич, закончится тогда, когда Красная Армия допинает остатки фашистов до самого Берлина, и немцы запросят капитуляции. Полной и безоговорочной, — он вскинул глаза на меня. Видимо, слишком уж уверенным был мой тон. — А говна меньше не станет никогда, это я вам как врач говорю. В каждой взрослой человеческой особи в зависимости от комплекции и особенностей питания всегда, в любой момент, находится от двухсот грамм до полутора кило каловых масс. Даже в самой возвышенно-романтической курсистке, художнице или поэтессе.

Березин улыбнулся устало, но как-то хитро.

— Про этих-то не и говори даже, навидался. Правда, там в головах куда больше, кажется.

— А голова есть предмет тёмный и наукой не изученный, — улыбнулся и я, зная, что этой цитаты он точно знать не мог. — Вот странное дело: сколько раз своими глазами смотрел — ни разу там какашек не видал, а ведут себя некоторые люди так, будто у них и впрямь сортир в башке.

— И не говори, Ваня, и не говори, — снова вздохнул он. — Вот и приходится нам с тобой работать. Тебе органические повреждения чинить, в конкретном человеке, а мне и моим товарищам — системные. В группах лиц. И даже в масштабе государства, случается.

— Ещё кого-то взяли? — наугад спросил я.

— Не только, — поморщился Березин. — Там, как я и говорил, дело долгое, крупное, до весны можем и не управиться. А по приказу тому выяснили. Фальшивка.

— Курьер? Или?.. — ахнул я. Это что ж такое творится-то, если из Москвы присылают вражеские приказы⁈

— Курьер ни при чём. И отправитель тоже ни при чём. Доро́гой подменили, — отмахнулся Дед. — Я говорил с Владимиром Николаевичем.

Он коротко вскинул глаза к чёрному небу, давая понять, что речь шла о том бригадном враче с благородным лицом и глазами человека с очень разным опытом, который обещал мне помощь и поддержку в самом начале, и которому, наравне с Данайтисом, его подчинённым, были адресованы все мои последующие «открытия» и «наработки».

— Приказ был другой. И пакет был другой. Печати те же, подписи те же, бланк даже такой же, а вот буковки и слова из них по-другому были расположены.

Судя по его лицу, разговор этот радости старому чекисту не доставлял никакой. Но он был взрослым и опытным человеком, профессионалом, и знал, что радость приносить обязано не всё. Вообще ничего, строго говоря, не обязано её приносить. Дело исключительно в том, как ты сам смотришь на вещи, как реагируешь на них. Позитивному мышлению можно научиться. Беда в том, что многие слишком увлекаются этим, теряя в процессе обучения логическое, здравое и критическое. Забывая, что всегда счастливы и радостны только идиоты. Или люди глубокой степени умственной отсталости, как стали говорить в моём времени. Лёгком, позитивном и радостном.