Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 18)

В школе всё было по-старому, хоть и по-новому. Светлые операционные — Ненашев с артелью постарались, вставили большие окна, застеклили двойные рамы. Амфитеатры для показательных операций — четыре яруса скамей, поднимавшихся полукругом над столом, так что даже с последнего ряда было видно каждое движение хирурга. Раздаточный материал — истории болезней, схемы операций, рисунки, таблицы, всё то, что в моём времени называлось бы «учебно-методическим комплексом». Для сорок первого года это было странно, непривычно, неожиданно, но необходимо. Мы готовили военных хирургов, а не просто читали лекции командированным для повышения квалификации, для «корочки».

А ещё — кодоскопы, которые в годы моей учёбы ещё звали «оферхэдами». Я подсказал и опять не очень хорошо, но, наверное, информативно нарисовал Фёдору Пантелеевичу Сухорукову, щеголявшему теперь новой ногой, схему из линз, конденсаторов, ламп и вентилятора, и в школе теперь стояли аж два аппарата, позволявших выдавать на белые стены огромные картинки с проектора. Стеклянные пластинки с нанесёнными на них схемами и рисунками проецировались на белёную поверхность через систему линз — просто, надёжно, по-советски. Хотя, Пантелеич, Степаныч и Андреич, тот, что с бельмом и по прозвищу «Косой», едва ли не час охали и кряхтели, скребя в бородах и затылках, на все лады повторяя друг другу, что такую «перископу» сроду нигде не видели. Березин, увидев результат их коллективного инженерного гения, долго скрёб щёку, хмурился, а потом отвёл в сторону старшего Сухорукова. Не иначе как очередную подписку брать. Или просить чертёжик для служебной надобности.

Занятия шли с перерывами на завтрак, обед и ужин, но чаще всего прерывались прибытием эшелонов с ранеными. Декабрь сорок первого, Тульская наступательная, в работе недостатка не было совершенно. Избыток был. Но это тоже была учёба, жестокая, кровавая, но самая эффективная, потому что сугубо практическая. Ни одна лекция, хоть со слайдами, хоть с учебно-методическим кино, не заменит живого раненого на столе, который без твоей помощи так и норовит утратить это свойство — живость. Так, как учит необходимость, срочная необходимость успеть спасти человека, не потерять его, ни один учебник никогда не научит.

Сегодняшняя лекция с показательной операцией была снова по работе с ЧКС-41. Я стоял у стола, вокруг него, на всех ярусах амфитеатра и просто стоя — студенты-«пироговцы» и преподаватели. А звездой, примой сегодняшнего представления, как объявил его профессор Залесский, тот, который, в отличие от Зарубина по меткому определению Оксаны «не стал кобениться», был лежавший на столе молодой боец, красноармеец Иван Павлов. Двадцать три года, рост сто девяносто два, крепкий, кровь с молоком. И с сочетанная травма: огнестрельный перелом правого плеча и оскольчатый перелом левой большеберцовой кости. Оба аппарата ЧКС-41 уже были подготовлены, стерильные, блестящие, этим самым блеском пугавшие Павлова, кажется, больше, чем пристальные взгляды десятков глаз.

— Товарищи, — начал я, обводя взглядом аудиторию. — Перед нами раненый с двумя разными травмами, каждая из которых требует остеосинтеза. Переломы разные, и работать с ними мы будем по-разному. Смотрите.

Я взял в руки первый аппарат, приготовленный для плеча, компактный, всего из двух дуг и нескольких спиц. Объяснил, уже в который раз, порядок установки, проведения спиц через кость, показал, как фиксировать и регулировать натяжение. Студенты слушали, «Базаровы» записывали, кто-то даже рисовал. Оля с Вовой стояли в первом ряду, среди остальных «Парацельсов», ловя каждое движение, каждое моё слово.

— Запомните, — продолжал я, — расположение перекрещивающихся спиц. Каждая пара проводится под строго определённым углом, чтобы обеспечить требуемую фиксацию костных отломков. Если угол задан неверно — конструкция разболтается, и кость не срастётся, или срастётся с дефектом, тем же ложным суставом, например.

Я говорил и видел краем глаза, как Слава Коркунов делал пометки в блокноте, поглядывая через плечо Жарину с видом списывающего двоечника. Влад время от времени прикрывал написанное ладонью, поводил плечами, поворачивая корпус, но потом перестал — наверное, надоело баловаться.

— Теперь большая берцовая, — я указал на второй аппарат. — Здесь чуть сложнее. Если мы хотим избежать инвалидности и длительной иммобилизации в гипсе — а мы ведь хотим?

Все кивнули одновременно.

— Отлично. Значит, нужно сохранить ранбольному возможность двигаться. В этом случае нагрузка на кость неизбежна, и нагрузка значительная. Нужны не только спицы, но и штанги, соединяющие кольца. И резьбовые стержни для постепенного сближения отломков, вот эти.

Я работал и объяснял, объяснял и работал, в который раз напоминая себе самому того старика-уборщика из «Зелёной мили». Фильма, который снимут почти через шестьдесят лет. Если снимут, конечно. Операция шла своим чередом: сначала плечо, потом бедро. Кровь, кости и железо, всё как всегда. И то, что на меня смотрели десятки глаз, что люди, взрослые врачи со всего Союза, в том числе в высоких званиях и даже с научными степенями, слушали и записывали за мной, не смущало ничуть. Я делал свою работу. Ту, которую здесь, в этом времени, никто лучше меня сделать не мог. Но это только пока. Тот же Войлошников, тот же Завиленский, несмотря на его «двойственную природу», ещё десяток мужчин и женщин совершенно точно в самое ближайшее время начнут повторять, а после — и превзойдут. Но это не смущало тем более. Так устроено не только обучение, так устроена вся жизнь в целом: ученики превосходят учителей, каждое новое поколение живёт лучше и проще предыдущих. Ну, до той поры, пока какая-нибудь мразь не затеет очередную войну.

Когда операция закончилась, я отошёл от стола, склоняясь над раковиной. Студенты окружили раненого, рассматривая аппараты, отмечая расстояния на резьбовых стержнях. Оля подошла ко мне.

— Ваня, — сказала она тихо, — я вот смотрела всё и думала: если бы этот парень попал ко мне там в Иркутске, без тебя, без этих аппаратов… Ведь я бы ампутировала обе конечности. Ногу — точно, руку попыталась бы спасти в гипсе. Но он бы никогда не вернулся в строй.

Я только молча кивнул, продолжая смывать с пальцев чужую кровь. В её словах и в её глазах за стёклами очков была правда. Суровая, как эта зима сорок первого года.

— А теперь, — продолжила она, — он вернётся. На обеих ногах вернётся и будет воевать. Бить фашистов, своими руками.

Я посмотрел на раненого. Павлов, мой тёзка, лежал на столе и смотрел на меня, ив глазах его не было страха, что нет-нет, да и мелькал до операции. А вот надежда была, яркая, жаркая, искренняя. В школе имени товарища Пирогова действовал негласный запрет на антинаучные обсуждения всякой ерунды, вроде Николиных чудес. Но, как всем было известно, раненым и даже медикам на все подобные запреты всегда плевать.

— Понимаю, — ответил я Ольге. — Без аппаратов у него не было бы левой ноги по колено и правой руки. И, вполне вероятно, будущего. А теперь есть.

Я повернулся к аудитории. Студенты уже расходились — кто в палаты, кто в ординаторскую, кто в «четырёхсотый» на дежурства. Но каждый из них запомнил то, что увидел сейчас. И наверняка не одна только Оля думала о том, о чём заговорила, подойдя. И завтра, когда привезут новых раненых, ни один из них уже не станет резать и пилить, превращая бойцов в инвалидов, в нестроевые обрубки. Спасут и вернут в строй. И это было важнее всего.

— Через четыре месяца, — сказал я Оле, — ну, или через полгода край, вернётся Ваня Павлов в свою родную часть. Чтобы этой вот ногой пинать под задницу фашистам, а этой вот рукой свернуть шею гитлеровской гадине. И таких, как он, по всему Союзу будут сперва сотни, а потом и тысячи. И Победа будет за нами. Потому что своими руками мы сохраняем те, которые потом берут винтовки и пулемёты, штурвалы истребителей, рычаги танков. Не сегодня — завтра — хана Гитлеру и всей его стае.

— Золотые слова, Вань, ёшки-матрёшки, — кивнул подошедший Вова. — Мне дед рассказывал, они границу от хунхузов стерегли. И был там доктор один, Коршунов его фамилие было. Здоровый, ну чисто медведь. Как умудрялся такими ручищами оперировать — ума не приложу, но хирург был первостатейный. И вот привезли к нему из дедова десятка казака, а в казаке том — три пули от трёхлинейки. Коршунов его спас и выходил. Так, дед говорил, когда казака того на границе желтомордые увидели — развернулись и бежать. Орали только по-ихнему, что с бессмертными русскими воевать не станут. Как воевать с теми, кого нельзя убить?

— Резонно. Ну, раз до тех дошло, дойдёт и до этих, — улыбнулся я в ответ.

Запрещая себе думать о том, что нет, не дойдёт.

А за окном шёл крупными чистыми белыми хлопьями снег. И декабрь одна тысяча девятьсот сорок первого года.

Глава 11

Новый поворот

— Тише, тише, товарищи! — оборвал голос Покровского нараставший гул.

Актовый зал «четырёхсотого» был набит битком. Не то что яблоку — снежинке упасть некуда. Или, как говорил один мой друг в той жизни, «яблоку плюнуть негде». Концерт завершился недавно, танцев не было по объективной причине «излишней, мать её, скученности», как ёмко охарактеризовала обстановку Оксана. И все ждали сводки Совинформбюро.