Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 17)

И мы пошли, скрипя валенками по утоптанному снежку, вдоль рельсов, что вели от корпуса приёмного отделения к самому крыльцу госпиталя. Которые рембригады путейцев, направленные комендантом станции, Василием Кузьмичом Банкиным, успели проложить за четыре дня, вместо обещанных пяти. Здесь, в этом времени, всё работало именно так: люди заботились друг о друге, поддерживали, помогали, чем могли. Зная, что вместе обязательно выстоят. И вместе победят.

Глава 10

Выходные и будни

Посидели недолго, но как-то удивительно душевно. Так, словно за наглухо закрытыми тяжёлыми шторами светомаскировки не было декабрьского холодного Тамбова, который накрыла метель. Так, словно войны не было. Словно мы — обычные люди, друзья и соседи, собравшиеся за столом после долгого дня, и впереди у нас не бесконечные дни, недели, месяцы и годы работы, а выходной. Или хотя бы всего один вечер без вызовов.

Оля с Оксаной пели песни. И на русском, и на украинском, который, кажется, обе знали. Ну, песни-то точно знали — выходило у них замечательно. Голоса у обеих были, конечно, не оперные, но чистые, сильные, и пели они с душой, от сердца.

Вова, подперев щёку рукой, смотрел на Ольгу с суровой нежностью. Хорошая они пара, повезло им друг с другом. А ведь, вдуматься если, — чудо. Очередное чудо. Он давно служил в других местах, она продолжала работать в Иркутске. Они, может, даже виделись раньше, встречались на праздниках или демонстрациях, хоть и ходили в разных компаниях. Но вот так, чтоб увидеть друг друга по-настоящему — не получалось. И не получилось бы, не пристань к Шихановой какой-то дорвавшийся до свободы и купленной на каком-то полустанке бражки командированный. Которому Войлошников, как он сдержанно пояснил, «слегка деформировал фасад». Кулаки у казака-хирурга были что надо, такими не то что деформировать — начисто демонтировать можно. А теперь они, встретившиеся, нашедшие друг друга в пяти тысячах километров от дома, сидели рядом, на нашей кухне, пили чай с вареньем и пели песни.

Мы смотрели на наших женщин, наверное, одинаково. И я, и он понимали, точно знали, что это счастье было призрачным, неуловимым, редким, штучным. В любой миг мог затрезвонить стоявший на полке аппарат — и мы все понеслись бы галопом туда, куда позвала бы работа. Или Родина. Но пока сидели, кажется, даже дыша через раз, наслаждаясь песнями, такими тёплыми и душевными. Отогревая души у света таких же улыбок на родных лицах. И думали, наверное, об одном и том же.

Для того чтобы почувствовать такое счастье, нужно быть арестованным и ночевать в «предвариловке»? Ходить полжизни под смертью? Отбиваться от нападок всяких тварей, переживать ранения и контузии? Не вопрос. Оно того совершенно точно стоило. Хоть и не имело цены. Как бесценны были эти танцы в шерстяных носках по доскам, крашеным в красно-коричневый, который сейчас почему-то совсем не напоминал запёкшуюся кровь — мы кружили девчат по маленькой кухне и коридорчику, и счастье, такое одинаковое в их разных глазах, цены тоже не имело.

Ночевали ребята у нас. Коля Чарный, заглянувший, как он пояснил, «на огонёк», притащил откуда-то здоровенный, еле в дверь протиснувшийся, матрац и ворох белья. Оля с Вовой устроились в гостиной, на полу, укрывшись шинелями. Сразу видно и ясно — люди военные, привычные к любым условиям.

А утром, напившись чаю и кофе, до которого Оля Шиханова тоже оказалась большой охотницей, едва ли не до слёз обрадовавшаяся горькому чёрному ароматному напитку, стали собираться в школу. Как с улыбкой заметил Вова: «Дети в школу собирались, мылись, брились, похмелялись…». Нам похмеляться было не с чего, а вот преимущества отдельного, пусть и совмещённого, санузла товарищи сибиряки оценили по достоинству. В общагах системы были коридорные, душевые на восемь рожков, вода из которых шла еле тёплая. Смотреть на абсолютно счастливую после ванны Ольгу и сиявшего, как начищенный орден, Вову, выбритого идеально, было очень приятно. Человеку для счастья, если вдуматься, надо не так много. Но в первую очередь — понять это. Многие сыплются уже на этом.

— Ваня, привет! — махнул рукой стоявший возле капота машины Саша Паньков. — До областной сгоняем?

— Стряслось что? — ахнула Оксана.

Оля и Вова смотрели на Эмку и чекиста рядом с ней без особой радости. Наверное, свой или ещё чей-то опыт подсказывали, что чёрная Маруся под окнами с сотрудником НКВД с утра — это не к добру.

— Да сплюньте, Оксана Пална, — отмахнулся Саня. — Коля просто с утра самого к своим убежал, сказал, оттуда в школу придёт. Время вроде есть, вот я и предложил — может, проведать надумаете их?

— Стоять, ни с места! — скомандовала стальная военврач, срываясь в дом.

Вернулась минуты через три от силы, но с каким-то свёрточком. Пакет был перетянут наспех, наискосок, бечёвкой, и оттуда выглядывал край детского одеяльца, вязанного, кремового, с голубой каймой. Она ещё вчера вечером, после песен и плясок, довязывала последние петли узора.

— Всё, можно ехать!

Сибиряки пошли к школе пешком, а мы, забравшись в машину, покатили по тёмному городу к губернской-земской больнице. Народ шёл на работы, детишек, закутанных в шубейки, платки и даже одеяла, катили на саночках в садики и ясли по пути. Город жил. И это тоже очень радовало. Декабрь сорок первого был не только чередой отступлений и потерь, но и вот этой самой жизнью: с саночками, дымками из печных труб, очередями у колодцев. Жизнью, которая была главным доказательством того, что мы выстоим.

— Лидуся! Как похорошела-то, а? — Оксана расцеловала и затискала подругу, младшего боевого товарища. В палату к ней, где кроме неё лежало ещё пять женщин, мы зашли после того, как я осмотрел румяного и заливисто голосившего тёзку, Ивана Николаевича Чарного.

— Ой, скажете тоже, Оксана Пална, — смутилась и даже покраснела молодая мать. Лида выглядела действительно хорошо — румяная, отдохнувшая, в чистой косынке, из-под которой выбивались светлые волосы. Теперь, глядя на неё, можно было уверенно сказать: она справилась. Как справлялись все женщины в этом времени.

— И скажу! И скажу! Кто ещё, мать-то их, помимо меня, тебе правду скажет? — непререкаемым тоном продолжала жена. — Румяная лежишь, здоровенькая, и сынок здоровенький. Мало ли? Много! Очень много, Лида. И герой твой, вон, не шарится где ни попадя, а что ни день — к тебе. Цени!

— Ценю, — улыбнулась Чарная, глядя на аж надувшегося от гордости Колю.

Мы перехватили его на выходе, и, узнав о том, что мы «на колёсах», он не отказал себе в удовольствии навестить жену ещё раз, хотя только что вышел из отделения. Но обнимались они так, будто год не виделись. Как говорил тот работник органов движения в старом кино: «Любовь, вероятно. Ага».

— Так, девчата, — едва войдя в палату, Оксана как-то сразу стала главной, и это было очевидно всем, включая женщин, которые её впервые видели. — Тут чаёк с травками, подружка моя, Зинаида Ивановна, передала. Тут — бублики от неё же, и варенье, яблочное. Уж на что она мастерица вари-и-ить!

Она не говорила — пела. Так, что откушать срочно чаю с бубличками и вареньем захотелось даже мне. А уж женщины в палате, истосковавшиеся по домашнему, по теплу, по простому человеческому участию, смотрели на мою жену как на волшебницу.

— Разбираем, тут всем хватит. Кипятильник-то есть ли у вас?

— Кипяток в чайнике катают, в палатах, говорят, нельзя бытовые приборы, — осмелев, сообщила женщина с кровати справа у окна. Наверное, до явления товарища Николиной она была старшей в палате.

— Правильно говорят! Совершенно справедливо говорят! — согласилась жена. — Но вы же тут наверняка ответственные гражданки все, пожарной опасности устраивать не станете?

Она достала из свёрточка всем известный прибор с чёрной бакелитовой ручкой, массивной вилкой и открытой металлической спиралью. Я такие помнил ещё из детства, у деда был похожий. Он шипел, как кобра, иногда бил током, но грел воду быстрее любого чайника.

— Вот ты, как сознательная, я вижу, назначаешься старшей по кипятильнику, — не допускающим сомнения тоном заявила Оксана той, что хлопала глазами у окна. — Перед обходом прячь под подушку. За розеткой следи. Чуть палёным завоняет — тут же от сети отсоединяй, всё поняла?

Это чем-то было похоже на цыганский гипноз, когда сразу много уверенных слов, когда перед глазами маячит кипятильник. Но, зная Оксю, у той не только недавно родившие, но и люди с психикой более устойчивой выполняли бы поставленные задачи. Кивнула и та, у окошка. И остальные тоже закивали, как зачарованные.

— Вот и ладушки, вот и хорошо, мать-то, — удовлетворилась жена, вручая ей прибор. — Теперь не будете по полдня кипятку дожидаться. Горячего-то да сладкого попить, кишочки прополоскать-прогреть — худо ли?

Все женщины закрутили головами, давая понять, что по поводу «прогреть кишочки» не возражают ничуть.

— Во-о-от. А санитарочкам пару бубликов подарите, чтоб, ежели чего, шумнули по коридору. Так и им спокойнее, и вам, — понизив тон, добавила Оксана. Пациентки родильного закивали синхронно, вступая в преступный сговор с военврачом по использованию запрещённого нагревательного прибора в личных целях.

— Ну и всё. Вот теперь совсем отлично заживёте, бабоньки. Шик-мадера! — резюмировала абсолютно довольная собой жена.