Максим Шаравин – Московский сыщик. 1903. Книга 3. (страница 15)

Он сделал паузу. Я не шевельнулся, понимая, что это была присказка, сказка впереди.

— Партия благодарит тебя, товарищ Николин, за бдительность и очень своевременный сигнал. Твои соображения по поводу гражданина Бравермана подтвердились во многом, но ими дело не ограничилось. И не одно там дело… — он чуть шевельнул бровью. — К сожалению, в это непростое, как ты верно сказал, время в ряде управлений и наркоматов пройдут существенные кадровые изменения. Уже начинаются, и, думаю, продлятся до весны. Жаль, что приходится отвлекать силы от борьбы с внешним врагом, но внутренний куда опаснее.

Он снова чуть сощурился. Я только кивнул, потому что сомнений в его словах не имел никаких.

— Но уже, по горячим следам, выявлены граждане, умело скрывавшие свою враждебную суть. На высоких постах, Ваня, на ответственных. И среди красных генералов, оказывается, есть такие, кто вместо того, чтобы крушить вражьи орды, наседающие на Родину, хотят большую золотую звезду себе лично. Но планам очень многих из них сбыться не суждено никогда. Кому-то достанутся звёздочки поменьше. Кому-то — значительно больше. Но не на петлицах и рукавах.

Другого глупо было и ожидать. Военное время, не так давно прошли железными мётлами очередные партийные чистки, в том числе в высшем комсоставе. И если излишне бдительных и самонадеянных военврачей первых рангов просто и быстро убирают с доски, то генералам некоторым запросто можно было на доски попасть. На мемориальные.

— Так что работайте, товарищ Николин, работайте, — закончил Дед своим прежним глуховатым голосом. В котором мне отчётливо послышался грузинский акцент.

На бюро обкома меня не вызывали. Мы в тот вечер сидели дома с Оксаной, доедая яблочное варенье, слушая Изабеллу Юрьеву. Жена заметно боялась — с её-то опытом. Говорила, что «рассмотрение дела в отсутствие обвиняемого — дурной знак!». Я успокаивал, как мог, уверяя, что по всем признакам из обвиняемых переквалифицировался или в обвинители, или хотя бы в свидетели. А потом позвонил телефон, заставив подскочить нас обоих, и Вася Васин, безуспешно скрывая радость, сказал, что завтра уроки в школе пройдут по расписанию. И что на отсутствие некоторых особо бравых учеников внимания обращать не стоит.

Пятерых студентов, «Базаровых», так и не ставших «Парацельсами», я больше никогда не видел. Акима Михайловича Бравермана — видел ещё один раз.

Глава 9

До последней капли крови

В эшелоне, пришедшем со стороны Тулы, было всего семь вагонов вместо привычных семнадцати. И четыре из них ещё дымились. Из-под обугленных досок полз, сдуваемый встречным ветерком, густо-серый дым. Где-то в недрах паровоза зло и как-то обиженно шипела вода. Пахло гарью, прогоревшим каменным углём, креозотом и той ни с чем не сравнимой вонью, с какой горят человеческие плоть и кровь.

— Саня, воды на них! — крикнул я Панькову, стараясь переорать свист, лягз и скрежет, с которым раненый паровоз тащил изуродованные вагоны по рельсам, чтобы дотянуть их до наших «транспортёрных летучих носилок».

Чекист метнулся куда-то за корпус, и почти сразу оттуда показалась колёсная цистерна, покрытая копотью — под ними в ожидании поездов жгли костры. Бойцы Мальцева уже разворачивали рукава, вставали на рычаги насосов, готовясь заливать тлеющие вагоны. С кашлем и хрюканьем вырвался первый фонтан воды, ударив в обугленный бок третьей теплушки, и оттуда повалил густой пар. Неожиданно белый, в отличие от клубов тёмного дыма, окутывавших вагоны, пережившие бомбардировку.

— Коля, перекинь своих с дальних рядов! Не тащите поезд к тому концу! — Чарный уже бежал, передавая команду дальше. Санитары с трёх последних по ходу движения поезда «конвейерных лент» подхватывали сумки и срывались к нему навстречу. Покрытый кровью и сажей машинист махал из кабины и что-то орал, но его слышно почти не было. У него не было кисти на левой руке, вместо неё предплечье заканчивалось клубком тряпок. Серо-красных.

Поезд остановился. Но я этого уже не видел, потому что нырнул внутрь, в операционную. То, что могло и должно было сейчас начаться, требовало занять и мой пост, у среднего стола. Первая партия раненых, судя по тому, как дружно зазвенели-залязгали карабины «летучих носилок», уже пошла. А это означало, что через пять-семь минут ко мне на стол начнут поступать те, кому плевать, догорят ли остальные вагоны многострадального военно-санитарного поезда. Потому что, как ни цинично это звучит, своя жизнь почти всегда заботит больше, чем прочие. И всех. Кроме странных молодых врачей после двух контузий, злых и усталых чекистов, медиков и железнодорожников. Тех, кто отвечал за свою работу здесь, на станционной площадке, превратившейся за невозможно короткое время в приёмно-сортировочный корпус «четырёхсотого», расположившийся там, где можно было оказывать помощь быстрее, сразу. Вырвавшийся вперёд, на острие атаки, почти на километр от основных корпусов госпиталя. От протезного цеха, школы и общежитий, конечно, ближе.

Слева и справа за большими стёклами заканчивали мыться к операциям Вова Войлошников и Оля Шиханова. Стеклянные перегородки между оперблоками были очень удачным решением — света было много, и это позволяло видеть, что происходит у коллег-соседей, не отрываясь от работы. Вова, усатый казак-хирург, появившийся в «четырёхсотом» чуть больше недели назад, уже стоял у своего стола, разминая пальцы. Почуяв как-то мой взгляд, поднял глаза и подмигнул над маской. Оля, в очках, удерживаемых на затылке сероватой бельевой резинкой, с упрямо сжатыми губами, внимательно смотрела на носилки, появившиеся в распахнутых створках и без промедления полетевшие к столу первичной обработки. С них капало красным. Оксана, кажется, намекала, что недолго Ольге осталось быть Шихановой — по школе ходили слухи, что казак и казачка собирались расписаться ещё до окончания учёбы. Впрочем, сейчас было вообще не до слухов.

Первый раненый лёг на стол через пару минут после того, как я занял своё место. Молодой лейтенант, осколочное ранение бедра, жгут, судя по неприглядного вида бумажке, заляпанной красными пятнами, наложили первоначально восемь часов назад. Наверное, ещё в Туле или где-то под ней. Быстро мчал эшелон, обычно часов четырнадцать уходило на доставку с того направления. Или наши насовали-таки Гудериану? О наступлении под Тулой с тихим восторгом говорили все. С тихим — потому что боялись сглазить.

Конечность уже начала синеть, но пульс на стопе ещё прощупывался — слабый, но живой. Я вскрыл рану, оценивая масштаб. Осколок прошёл через мышцы, задев бедренную кость, но артерия была цела. Перевязал сосуды, обработал рану, убирая всё то, что могло помешать заживлению и восстановлению. Убирать пришлось многое, за это мне никогда и не нравились осколочные. Пульки в этом смысле и впрямь как-то деликатнее, как говорил тот доктор в книжке Буссенара про капитана Сорви-голову. Аккуратное отверстие, логичный раневой канал, лечи — не хочу. От корявых кусков рваного железа подобной элегантности ждать не приходилось. Эти в воем и визгом врывались в живые ткани и делали их мёртвыми.

На работу ушло минут сорок. Носилки двинулись, по моему кивку уводя раненого на «третий этап», к Славе и Владу, которым предстояло закончить начатое мной. И тут я краем глаза уловил движение в соседнем оперблоке. Оля стояла над своим столом, склонившись над раненым, работая на его левой ноге, тоже где-то в районе бедра, кажется. Я не видел сквозь стекло деталей, но что-то в её позе, напряжённо-застывшей, с поднятыми высоко плечами, мне не понравилось.

Но всматриваться не было времени — второй раненый, старшина с проникающим ранением груди, приехал ко мне, едва успели убрать стол. Гемоторакс. Я вскрыл плевральную полость, убрал кровь, ушил лёгкое. Работал быстро, привычно, почти не раздумывая, руки двигались сами. Хотя, чего там раздумывать? Не десять и не сто раз это делал, пальцы знали всё сами и без меня. Но краем сознания я всё следил за соседним блоком, ещё слышал, как за стеклом Оля что-то говорила ассистентам. Голос её звучал всё более напряжённо, отрывисто, даже чуть выше стал.

Третий раненый — сержант с раздробленной и частично размозженной голенью. Ампутация.

За временем следил как-то опосредованно, только для того, чтобы сверять в уме то, что показывали ходики над дверями с тем, что было написано в карточках или на бумажках, приколотых к одежде или бинтам. Молодой парень с серо-зелёным от боли и страха лицом поехал ко Владу со Славой, неверяще глядя на свою правую руку, оставшуюся при нём. Слева от меня, на столе для первичной обработки, почему-то никого не оказалось, значит, можно выпрямиться и потянуться до хруста в пояснице. И вдруг за стеклом раздался сдавленный, почти отчаянный крик Оли:

— Ваня! Ваня!

Она стояла у своего стола, глядя на меня сквозь стекло широко раскрытыми глазами за стёклами круглых очков. На которых были красные капли, как и на маске, шапочке и груди казачки-сибирячки. В её взгляде я впервые увидел отчаяние и, кажется, мольбу о помощи. Что-то пошло не так. И она не справлялась, она сама это точно знала.

Я рванул в соседний оперблок, на ходу хватая из рук Оксаны, метнувшейся следом, полотенце, насквозь сырое от дезраствора. Умница, когда и успела только, как заметила? Но к Олиному столу я подбежал, отшвырнув тряпку, ставшую розовой, уже с чистыми руками.