Максим Семеляк – Значит, ураган. Егор Летов: опыт лирического исследования (страница 19)

Игорь «Джефф» Жевтун вспоминает: «Егор года до 1994-го особо и не пил. Мы первое время вообще играли концерты трезвыми – на „Сырке“ совершенно точно ни капли, и в Вильнюсе потом, а потом уже и на остальных договорились не употреблять. Это было еще связано с опасениями, что, если нас начнут, как тогда выражались, винтить за песни, чтоб не вменили вдобавок какие-нибудь беспорядки в состоянии алкогольного опьянения. Потом в 1990-е он начал постепенно этим увлекаться, а после того как записали „Солнцеворот“ и „Невыносимую легкость бытия“, тут уже пошла определенная зависимость, был этот провальный тур в 1998 году. Что до иных веществ, то ничего внутривенного вообще никогда им не употреблялось. Равно как и внутримышечного. Только какие-то жидкости, кислоты, чистая психоделия, в общем».

Наталья Чумакова рассказывает: «Егор тогда обычно перед концертами жрал стимуляторы и потом еще водочкой полировал. Концерт кончается, а его продолжает нести со страшной силой, а потом мешанина из водки и таблеток переходит в мрачняк самого тяжкого толка. Терпеть его бредовые штуки приходилось регулярно. Мы как-то приехали в Новосибирск, и там один мой знакомый мальчик-организатор был такой ярко выраженный гей. Егор в какой-то момент начинает страшно вопить, мол, когда мы придем к власти – а это его любимая тогда присказка, – то мы таких, как вы, будем ставить к стенке. Мальчик Вова зарыдал, выбежал куда-то во двор, я бегу за ним, а он, плача, кричит: „Ну как ты можешь жить с таким человеком?“».

Несмотря на разночтения с НБП, Летов продолжал отстаивать на словах радикально-коммунистическую линию, в интервью журналу Fuzz утверждал о готовности взяться за автомат и песню «И вновь продолжается бой» не вычеркивал из репертуара (например, в апреле 1997 года он сыграл ее в своем любимом Минске вместе с группой «Красные звезды» в качестве аккомпанирующего состава).

Наталья Чумакова добавляет: «На словах это действительно продолжалось довольно долго, а на деле уже никак. Помню, настало очередное 7 ноября, Егор подпоясался идти на какой-то митинг. Они с Кузьмой собирались, хотя, по-моему, Кузьме уже было все равно. Ну и говорят мне: собирайся на демонстрацию. Я говорю: вы идите куда хотите, а я не пойду. Скандала не вышло, хотя с его стороны были дикие возмущения, переходящие в уговоры. Но я сказала: даже не подходи ко мне с этим. По-моему, это его как-то впечатлило. По крайней мере, больше он на эту тему со мной не заговаривал.

Кажется, он даже и сам не пошел в итоге ни на какую демонстрацию, и мы, как обычно, накидались».

После августовского дефолта 1998-го и без того не слишком активная гастрольная деятельность совсем сдулась. За весь 1999 год группа дала семь концертов. Летов сдавал бутылки и собирал мелкую картошку, которую выкидывали за ненадобностью с окрестных дач. Жили на аспирантскую стипендию Наташи. В какой-то момент он даже выдвинул идею, мол, уезжай-ка ты домой в Новосибирск, раз я тебя обеспечить не в состоянии, но предложение не вызвало энтузиазма. В 1999-м после начавшихся бомбардировок Югославии «Гражданская оборона» попыталась прорваться на Балканы с серией прифронтовых концертов и даже заручилась некоторой предварительной поддержкой депутатского корпуса и лично Сергея Бабурина. Однако в ходе затянувшихся переговоров случайно выяснилось, что соответствующая делегация от России уже отбыла в Белград и в качестве музыкального сюрприза в ней была заявлена группа «На-На».

Большинство столичных концертов (в кинотеатрах «Ленинград» и «Авангард», а позже в нулевые – в «Марсе» и «Улан-Баторе») заряжал тогдашний участник «Трудовой России» Анпилова и будущий лидер «Авангарда красной молодежи» Сергей Удальцов – молодой принципиальный москвич-левак, лицом похожий на неподкупного полицейского из классических американских нуаров.

Удальцов вспоминает: «Первый концерт, который я делал, – это акустика в кинотеатре „Ленинград“ на „Соколе“. Я просто по справочнику стал обзванивать разные киноточки, ну и дозвонился в итоге до „Ленинграда“. Директором там была женщина средних лет и старой советской закалки. Я сказал, что мы хотим сделать концерт бардовской песни – нехитрые тогда были уловки. Гонорар за выступление был 800 или 1000 долларов, а аренда зала стоила две или три тысячи рублей. Напечатали какие-то сиротские афиши, я самолично на кухне варил клей и потом их расклеивал по Москве. Ребят я поселил у себя в квартире на „Маяковской“, помню, мы там спорили с Егором насчет предстоящих выборов 1999 года и так называемого сталинского блока. У него как раз были сомнения насчет целесообразности имени Сталина. Концерт прошел так, как обычно они в те годы и проходили, – с опозданием, со штурмом дверей, со всем положенным панк-роком. Кресел тогда сломали немало: пятьдесят или шестьдесят. Встал вопрос о компенсации убытков. Кинотеатр крышевала братва. Сразу после концерта приехали спортивного вида ребята, ну и взяли меня чуть ли не в заложники. Я провел с ними несколько тягостных часов, отдал все деньги, собранные с концерта, потом писал какие-то расписки, в итоге они поняли, что взять с меня больше нечего, и ночью я оттуда ушел. Они еще напряглись на политику: на концерт же приходил Анпилов, и это не прошло незамеченным, он тогда был достаточно известной фигурой. Сам Анпилов, кстати, остался не в восторге от концерта, сказал, что публика диковатая. Он все же человек старых представлений и вообще считал, что Егору лучше бы петь народные песни. Директриса меня в итоге простила, но предупредила, что больше концертов бардовской песни у нее не будет».

Сергей Попков добавляет: «Егор всегда отдавал должное Удальцову, и именно Сергей договорился о первом концерте в Горбушке в 2003 году, который, по сути, стал отправной точкой в возвращении группы на официальную сцену. Мы вообще много работали с коммунистами, посмотрели на все это изнутри, и на Анпилова, и на его людей, и вообще на то, как все у них все организовано. После чего Егор однажды сказал: „Ни при каких обстоятельствах им страну доверять нельзя“».

Концерт в «Авангарде» в декабре 1999-го показался мне сильнее прочих, возможно, потому что дело происходило в кинотеатре моего детства. «Авангард» – довольно монументальное и казавшееся огромным на общем степном фоне здание, облицованное ракушечником. Его построили в 1983 году. Под ним еще находился обширный подвал: собирались делать бомбоубежище. В самом «Авангарде» было два зала – «Оборона» играла в большом, на тысячу человек, где раньше висел экран в 24 метра, на котором я чего только не посмотрел: «Пираты XX века», «Асса», «Откройте, полиция», «Маленькая Вера», «Конвой», «Спартак», «Тайна острова чудовищ», «Полет над гнездом кукушки», «Чучело», «Искатели приключений», «Легенда о динозавре», «Властелин времени», «Веселенькое воскресенье» (первый мой Трюффо), «Привидения в замке Шпессарт» etc. В тот вечер «Гражданская оборона» заняла свое законное место – где-то между «Полетом над гнездом кукушки» и «Спартаком». Играли преимущественно старые вещи, в духе кинотеатра повторного фильма. Единственной обнадеживающей новинкой стала окуджавская «Песня красноармейца» с грядущего альбома «Звездопад». Когда он посередине концерта заиграл ее, в довольно среднем ритме, на строчке «Не будет он напрасным, наш подвиг благородный» я честно попытался разломать кресло – едва ли не то самое, на котором в детстве смотрел «Папаш» с Депардье и Ришаром. Мое сиденье устояло, чего не сказать о первых рядах – их посносило изрядно. По рассказам Удальцова, директор кинотеатра во время концерта уже схватился за рубильник, чтобы вырубить электричество, но его удалось уговорить. В какой-то момент в зал ворвались солдаты-срочники в зимней униформе и встали на защиту сцены от панков. Последние при этом мало чем от них отличались, имея примерно такой же солдатски-обездоленный вид, и над этим импровизированным противостоянием печальных жителей Земли реяла песня про черного ворона. На следующий день в «Авангарде» планировался повторный концерт, но его от греха подальше отменили.

Наташа Чумакова рассказывает: «Я думаю, что Егор быстро все сообразил насчет национал-коммунистических дел, но поскольку он постоянно находился в угаре, то дело усложнялось. Когда мы встретились, то эти его таблетки, сиднокарб, были на исходе. Он к тому времени уже пил их постоянно, и эти простыни текстов к „Невыносимой легкости“ и „Солнцевороту“ – они как раз оттуда. Он закидывался, шел в лес и возвращался с миллионом исписанных бумажек. Потом таблетки кончились, канал доставки перестал работать, а он, соответственно, перестал писать. И начались пять лет ада. Я заучила эту шарманку наизусть: я все сделал, я больше никогда не смогу ничего написать, я не нужен, я бесполезен, все кончено».

К концу десятилетия сложилось ощущение, что 1990-е годы стали проклятием Егора Летова. Это были времена его наивысшего взлета и такого же растворения в неадеквате. Он иногда называл свои концерты «зоной, свободной от ельцинского оккупационного режима», но режим на глазах уходил в прошлое, и возникало опасение, что он заберет своего главного антагониста с собой.

В апреле 1995 года в больнице погибла моя мама, мне было двадцать лет. До того времени я из суеверия боялся подпевать тексту «Моя мертвая мамка вчера ко мне пришла, все грозила кулаком, называла дураком» – теперь этот куплет «Дурачка» стал мне впору. Мама Егора Летова умерла в 1988-м, ему было 24 года. Она сильно болела и страдала, были мысли о самоубийстве, но в итоге она домучилась до конца. В один из дней Егор пошел в лес, написал там песню «Моя оборона», вернулся к матери спеть ее, но не успел. Оттуда его обида на отца, который как ответственный партработник не допустил самоубийства, а заодно и на старшего брата, который не приехал на похороны (Сергей не знал о смерти, будучи на джазовом фестивале в Эстонии).