Максим Ричардович – Его зовут Йоахим (страница 4)

Костя еще много говорил о привязанностях человека, о любви, семье, и в то время пока они шли к столовой и в то время, когда брали столовые приборы. Рязанов слушал вполуха и понимал: сейчас будет просьба квартиры.

Они пришли, когда время обеда уже закончилось и огромное светлое помещение столовой, в отсутствие других посетителей, наполнялось бесконечным бормотанием Константина Викторовича.

— Костя, я все понял. Ну я еще совершенно ничего не знаю, ещё ничего не понятно...

— Компот брать будете? — вклинился женский голос в их разговор.

Рязанов поднял глаза. Это была та женщина, она стояла за кассой. И вчера, и сегодня утром, он не мог разглядеть её лицо. Но сейчас в этом была вынужденная необходимость. Сейчас, так близко, Рязанов увидел, как мя́гко её круглое лицо, какие у него нежные, женственные изгибы, как большие светлые глаза с подведенными синими тенями подчеркивают белизну кожи. Аккуратный, слегка курносый носик, алые без помады губы и маленький подбородок. Легкая детскость, не тронутая возрастом. Недлинные, чуть выше плеч, очень светлые волосы, ближе к кончикам заворачивались в локоны. Рязанов замер и задержал на ней взгляд.

— Ваш талончик? – заговорила она, слегка улыбнувшись.

Рязанов протянул ей талон и молча пошел с подносом за стол. Та пауза не прошла мимо Кости, и присоединившись к Рязанову он понизил тон:

— Татьяна. Живет в твоем подъезде, кстати.

— Странно, никогда её не видел, а сейчас уже третий раз, — Рязанов был под впечатлением.

— Ну это не странно, когда уходишь на рассвете, а возвращаешься ночью и не бываешь нигде кроме института.

— Так она кассир?

— Вообще товаровед, но видимо заменяет на кассе.

Рязанов отметил все сказанное, но будто ему было не важно, и он для вида уплетал ложку за ложкой. Костя, немного помедлив, продолжил, как бы невзначай:

— Татьяна одна. С сыном. Живут тут с самого начала, как и ты.

В такой ситуации, слово «одна» могло лишь значить, что она живёт без мужа и это было на столько понятно для разговора двух мужчин о женщине, что Рязанов, не отрывая взгляда от тарелки, стесняясь своего интереса, бросил конкретный вопрос, который не нуждался в пояснениях:

— Афган?

— Что? При чем тут Афган? Ааа… ты про мужа, — уловил Костя. — Нет, из наших.

Рязанов замер с ложкой в руке:

— Литейщик?

— Представь, — со вздохом сожаления ответил Костя.

Рязанов ничего не ответил, но сделав еще пару движений ложкой бросил её и пошел сдавать посуду.

— Постой! — крикнул Костя. — А компот?

И весь день Рязанов провел в мыслях о пионере Мише, о его маме, о муже, который не вернулся. И неведомой силой, тягучим чувством, Рязанов, несмотря на невероятное количество необходимых дел, ушел с работы не как обычно ближе к ночи, а вместе со всеми, в конце рабочего дня. Он отпустил водителя и пошёл к автобусу, умышленно замедляя шаг и пытаясь рассмотреть на проходной в толпе Татьяну. Он не знал, что будет, если он увидит её, но ему хотелось этого. Рязанов крутил головой, ловил взглядом каждую светловолосую женщину, и каждый раз, не встречая милое лицо, чувствовал странное, щемящее разочарование. Татьяны среди них не было.

Военный городок, в котором жил Рязанов, был построен сплошь из однотипных краснокирпичных пятиэтажек. Построен среди степи, в равном удалении от военного аэродрома и нескольких воинских частей. Внутри городка было все также как и во всей огромной стране и стоя посреди любого двора, можно было смело сказать, что точно такой же будет в Воронеже, Таллине или Владивостоке. Весной дворы утопали в сирени, между домами были спортивные площадки, а у каждого подъезда сидели бабушки и мамочки с колясками. Где—то расторопные жители из старых покрышек делали палисадники, а где—то уже появлялись частные гаражи.

Так и не найдя Татьяны, Рязанов, не имея привычки ездить на автобусе, даже не заметив этого, дошел до городка пешком. Уже совсем устав, покрытый дорожной пылью, он шёл по двору и, к своей нескончаемой радости, увидел Мишку. Он был в школьной форме и черно—белых кедах.

— Ну, здравствуй!

— Здравствуйте, товарищ Рязанов.

Миша набивал мяч, но увидев Рязанов, остановился.

— Так мы знакомы?

— Мама сказала. Вы самый главный начальник.

Теперь стало понятно, от чего Татьяна так сильно испугалась и делала виноватый вид о того, что Миша неудачно ударил мяч – она знала, что он директор. И в этот момент Рязанов хотел сразу спросить про маму, но ему стало стыдно и перед собой, и перед Мишей.

— Ты наверно пионер?

— Да, товарищ Рязанов, — и Миша с гордостью указал на оставленный на лавочке портфель с аккуратно вставленным в карман красным галстуком.

Рязанов очень давно не общался с людьми хоть как—то не связанными с его работой и тем более на темы, не связанные с ней, но незаметно для себя, они разговорились. Говорил в основном он. Были рассказы про то, как будет развиваться наука в будущем, как люди будут летать в космос и как развитие коммунизма приведет к тому, что в каждом доме будут стоять приборы, которые буду пылесосить, стирать и сушить белье, мыть посуду и много чего еще другого. Миша не проронил ни слова, а Рязанов, усевшись на бордюр не останавливаясь, будто вода из прорванной плотины говорил и говорил. И уже когда совсем стемнело, к Мише обратилась какая—то проходящая мимо женщина:

— Миша, надо еще сделать уроки, — это был голос Татьяны. – Добрый вечер, товарищ Рязанов!

— Здравствуйте, — он резко встал с бордюра, почувствовав нелепость от того, что сидит с подростком на детской площадке. И он хотел еще что—то сказать, но Татьяна прошла дальше и скрылась в подъезде.

— Спасибо, мне было очень интересно. Но я и правда совсем еще не делал уроки.

— Это твоя мама? – пошел на пролом Рязанов.

— Да.

— Она всегда так поздно возвращается?

— Нет, какая—то тетенька на ее работе заболела и мама работает за неё.

— А папа, где твой папа? – это слетело с уст, сорвалось нечаянно.

Миша заметно сконфузился, но, на счастье обоих, вдруг послышался из окна окрик мамы:

— Михаил, пара домой!

Миша извинился и ничего не ответив про папу, убежал.

В этот вечер Рязанов много раз выходил на балкон, безуспешно надеясь увидеть Татьяну, но ему навезло. И опять с мыслями о ней он лег спать. И мысли эти все перемешивались с заботами о работе, пока наконец не пришли к очень острому заключению, вызвавшему сильнейшее огорчение – Татьяна не была научным работником и они с Мишей останутся здесь, в военном городке. Нужды тащить за тысячи километров обычного товароведа у Родины нет. Заснул он очень поздно и проснулся только от настойчивого стука в дверь — шофер приехал за ним для того, чтоб отвезти в аэропорт. Он первый раз в жизни проспал, но внутренне даже радовался этому, так как причиной была Татьяна.

5

Рязанов был коренным Москвичом. Для него город был источником силы и вдохновения. И как бы он не переживал за трудности перевода института, он, пытаясь это скрыть от самого себя, всё-таки радовался этому.

Приезд в родной город всегда радовал его, и сейчас, если что и докучало, то только то, что перед Чугуновым надо хлопотать за все эти квартиры. Ведь он должен думать о будущем, о судьбах человечества, о новых космических рубежах, а вынужден решать, куда девать кошек сотрудников.

Штаб дивизии, вопреки ожиданиям, находился не в Подмосковье, а в самом центре Москвы — в Большом Знаменском переулке. Здание штаба как это принято не имело внутреннего двора и буквального с тротуара, через железную дверь, ты попадал в одно из самых засекреченных воинских частей на территории Союза. Рязанов ожидал, что штаб внутри будет таким же мрачным и аскетичным, как и сам генерал, но, к своему удивлению, обнаружил светлые и по—советски солидные интерьеры. Красные дорожки в коридорах, лифт с огромным зеркалом, бронзовые светильники на потолках, на стенах полированные фасады, из светлого дерева. Создавалось впечатление, что ты попал не в штаб секретной дивизии, а в республиканское министерство или партийный комитет. Всё было по-казённому роскошно, и лишь адъютанты в военной форме с портупеями в приёмной генерала напоминали, что это военное учреждение.

Кабинет Чугунова, под стать его фигуре, был огромным и занимал не малую часть последнего этажа, открывая, через панорамные окна, прекрасный вид на Гоголевский бульвар. В кабинете было все как у советского военачальника: рабочий стол, на нем лампа с зеленым абажуром, пепельница из гильзы танкового снаряда; огромный прямоугольный стол для совещаний; карта СССР во всю стену и еще несколько поменьше; красный стяг на древке, портрет Ленина и генерального секретаря; сейф в пол человеческого роста и отдельный стол для стенографиста. По центру кабинета торжественно свисала тяжелая бронзовая люстра с двойным рядом белых плафонов, она была такого же стиля, как и все светильники в здании штаба и своими размерами будто говорила, что она начальник для всех них.

Рязанов ожидал длинного доверительного разговора, полагая что встреча назначена персонально ему, но к удивлению, за длинным столом уже сидело много людей в гражданском и в форме, которых он не знал. В момент, когда Рязанов зашел, кто—то читал доклад, а генерал стоял за своим столом и курил, держа одну руку в кармане. Он мельком взглянул на Рязанова и дал знак где—нибудь присаживаться. В дальнейшем не было ни вводных, ни приветственных, будто бы вообще речь шла не о переезде целого научного института, а словно какой—то местечковый вопрос, решаемый за несколько минут. Рязанов растерялся, и переживая, что все эти присутствующие не имеют допуск, оставил все множество слов и переживаний, которые он готовил для разговора с Чугуновым и просто передал ему докладную со списками необходимого. Из небольшой стопки, генерал как—то сразу выхватил какой—то один и снова закурив пробежался по нему прищуренным взглядом.