Максим Привезенцев – Предельные вопросы в режиме удержания. Монография (страница 5)

3.1.1. Удержание и незавершённость: отказ от окончательного ответа и от бегства

Удержание как режим ответственности невозможно без согласия на незавершённость: оно начинается там, где субъект отказывается и от окончательного ответа, и от бегства из поля вопроса. Эта двойная отказность и задаёт специфическую форму его отношения к предельным узлам – Богу, истине, субъекту, материи и сознанию, смыслу жизни – после лагерей, некровласти и цифровой войны.

Первый отказ – отказ от окончательного ответа. Классическая метафизика стремилась снять предельные вопросы в системе: зло – как момент большего блага, страдание – как испытание, смысл жизни – как участие в пред заданном порядке, Бог – как необходимое основание, субъект – как носитель всеобщего закона. В эпоху лагерей и геноцидов такие ответы оказываются не только теоретически недостаточными, но и нравственно подозрительными: они слишком легко превращают разрушенные жизни в «цену» за некий высший проект. Удержание признаёт, что некоторые раны и некоторые вопросы нельзя закрыть без насилия над памятью и совестью, и потому сознательно удерживает их в статусе не до конца разрешимых.

Второй отказ – отказ от бегства. После крушения великих систем современная философия часто спасается, объявляя предельные вопросы «неправильно поставленными», сводя их к анализу языка, к описанию дискурсивных практик или к набору частных проектов самореализации. На уровне повседневности этому соответствует более простое бегство: в статистику, в цинизм, в шутку, в усталость от чужой боли, в формулу «так устроен мир». Удержание отказывается от такого выхода: оно не объявляет вопрос о Боге, истине, субъекте, теле и сознании, смысле жизни «лишним», даже если не обещает дать окончательное решение.

Незавершённость в режиме удержания – не пустота, а определённая форма внутренней работы. Субъект признаёт, что:

– его знание ограничено, и никакая теория не даст гарантии «последнего слова»;

– его ответственность всё же не отменяется этой ограниченностью;

– его решение – говорить, молчать, свидетельствовать, вмешиваться или не вмешиваться – всегда будет предварительным и потому требующим последующего пересмотра.

Так формируется пространство, в котором вопрос не исчезает, а сопровождает жизнь как постоянный собеседник. В нём можно:

– верить в Бога, не превращая веру в инструмент оправдания зла и не закрывая вопрос о молчании Бога перед лагерем;

– говорить об истине, не редуцируя её ни к «моему нарративу», ни к голой статистике, и всё же признавая, что свидетельство всегда уязвимо;

– мыслить субъект как ответственного и ранимого, а не как чистый центр контроля или как полностью растворённого в структурах;

– переживать себя как тело и сознание, не сводя одно к другому и не снимая напряжение редукцией;

– искать смысл жизни, не принимая готовых формул и не уходя в веселый нигилизм.

Отказ от окончательного ответа и от бегства удерживает человека в промежутке между всемогуществом и полной беспомощностью. В этом промежутке он остаётся способным отвечать: не за весь мир и не за всё зло, но за то, чтобы в его собственной речи и практике безразличие не становилось последним словом.

3.1.2. Удержание как соединение онтологии, этики и политики

Удержание, как оно понимается в этой книге, с самого начала мыслится не в одной плоскости – онтологической, этической или политической, – а на пересечении всех трёх. Это и составляет ядро новизны: режим удержания задаётся как форма ответственности, одновременно отвечающая на вопрос о том, что есть мир, как в нём должно жить и как в нём возможно действовать вместе с другими.

С онтологической стороны удержание утверждает: мир не является ни завершённым порядком с заранее оправданным злом, ни набором разрозненных фактов, к которым можно относиться безразлично. Он описывается как пространство незавершённых требований и не снятых вопросов, где прошлые катастрофы, превращение людей в голую жизнь, некровласть, цифровые войны и усталость от чужой боли остаются в ткани мира как незавершённое обращение к живущим. В этой онтологии нет места для нейтрального «наблюдателя»: каждый уже вписан в структуру видимости, памяти и забвения, каждый живёт на фоне того, что могло быть увидено и не было, услышано и не было услышано.

С этической стороны удержание задаёт особый тип ответственности: не за то, чтобы дать окончательный ответ, а за то, чтобы не выходить из поля вопроса и не позволять безразличию стать последним словом. Это ответственность не только за свои поступки, но и за способы не видеть, не слышать, молчать – за формы соучастия, которые в корпусе уже описаны как complicity, то есть участие через молчание, отказ вмешаться, привычку считать чужую боль «чужим делом». Практическая рассудительность (phronesis) здесь понимается как способность различать конкретные ситуации, где нужно остаться, свидетельствовать, вмешаться, и ситуации, где честное признание собственных пределов не превращается в очередное бегство.

Наконец, политическое измерение удержания вырастает из признания того, что структуры безразличия – дистанция, обезличивание, статистика, экономика внимания – не нейтральны; они формируют режим, в котором целые группы людей оказываются исчезающими, невидимыми, превращёнными в голую жизнь. Удержание как политический жест означает отказ считать это естественным порядком вещей: оно требует иных форм распределения видимости, памяти, защиты, иных практик публичной речи и свидетельства, в которых «третьи» – те, кого не видно и не слышно, – снова становятся частью общего мира. Здесь удержание пересекается с тем, о чём Ханна Арендт говорит как об ответственности за общий мир: невозможности честно жить, объявив политику делом других и ограничившись частной заботой о себе.

Именно в этом тройном соединении – онтологии незавершённого мира, этики неснятой ответственности и политики борьбы с невидимостью другого – удержание отличается и от традиционной метафизики, и от чисто описательной онтологии безразличия. Оно не предлагает новой тотальной системы и не удовлетворяется ролью стороннего наблюдателя: в дальнейшем будет показано, как этот режим меняет способы говорить о Боге, истине, субъекте, материи и сознании, смысле жизни, так, чтобы философская речь сама не воспроизводила тех структур безразличия, которые она стремится разоблачить.

3.2. Различение удержания, агностицизма, релятивизма и скептицизма

Удержание в этой книге вводится именно через негативные различения: чтобы понять, чем оно является, нужно ясно увидеть, чем оно не является – не агностицизмом, не релятивизмом и не скептицизмом. Во всех трех случаях речь идёт о реакции на пределы знания и опыта, но только удержание делает эти пределы пространством ответственности, а не поводом отойти в сторону.

Агностицизм, в классическом понимании, фиксирует границы знания: по крайней мере в отношении Бога и метафизических истин мы не можем знать, существуют ли они или каковы они, и потому честно признаём незнание. В сильных версиях это превращается в принцип: вопрос о Боге, о конечном основании, о «последней истине» объявляется в принципе нерешаемым и выводится из пространства серьёзного обсуждения. Удержание признаёт ту же границу знания, но делает иной шаг: не говорит «этого вопроса нет», а утверждает, что сам способ жить, говорить, свидетельствовать уже является ответом, за который субъект несёт ответственность, даже если не может обосновать его до конца. Поэтому удержание ближе к признанию «мы не знаем до конца и всё же не можем не отвечать», чем к формуле «мы не знаем, поэтому вопрос снимается».

Релятивизм, напротив, снимает напряжение за счёт размывания самой идеи общезначимой истины или добра: истина становится делом точки зрения, культуры, сообщества; добро – делом вкуса или практики группы. В этом режиме конфликт предельных ответов (о Боге, смысле, справедливости) снимается ценой утверждения, что «у каждого своя правда» и что никакого общего основания искать не нужно. Удержание стоит на другой позиции: оно признаёт множественность перспектив и культур, но исходит из того, что есть ситуации – лагеря, геноциды, массовое превращение людей в голую жизнь, – в которых вопрос о правоте и неправоте, о допустимом и недопустимом нельзя честно свести к различию вкусов или культурных норм. Поэтому удержание не отказывается от поиска различий между истинным и ложным, справедливым и несправедливым; оно лишь отказывается от иллюзии окончательной системы, в которой эти различия были бы заранее и навсегда расписаны.

Скептицизм, в строгом смысле, превращает сомнение в главный принцип: либо знание в целом объявляется невозможным, либо целые области – Бог, душа, свобода, мораль – считаются такими, о которых нельзя сказать ничего определённого. Скептическая позиция может защищать нас от догматизма, но она же легко превращается в оправдание бездействия: если ничего нельзя знать, то и отвечать вроде бы не за что. Удержание сохраняет скептический жест как момент проверки – оно не доверяет лёгким ответам и идеологическим утешениям, – но отказывается делать из сомнения окончательную инстанцию. Предельные вопросы, как они здесь поставлены, не могут быть «обезврежены» скепсисом, потому что они возвращаются не в форме теорем, а в форме чужой боли, вины, памяти, конкретных политических решений: игнорировать их значит не просто сомневаться, а занимать позицию безразличия.