Максим Привезенцев – «Координаты правды» – ложь в политике и медиа: от морального приговора к эпистемической картографии. Монография (страница 4)

Contingent facts и структурная хрупкость фактов

Арендт специально останавливается на том, почему фактическая истина столь уязвима именно в политическом пространстве. Причина – в онтологическом статусе contingent facts. Факты политической истории всегда могли бы быть иными: они суть результат действий людей, а действия могли быть иными. Они не обладают той же логической принудительностью, что математическая аксиома. И именно это свойство делает их открытыми для переопределения: достаточно достаточно убедительного нарратива – и факт начинает восприниматься как «лишь одна из интерпретаций».

Арендт указывает: «Факты и события – бесконечно более хрупкие вещи, нежели аксиомы, открытия, теории, произведённые человеческим умом». Эта хрупкость не случайна: факт существует лишь постольку, поскольку о нём свидетельствуют, поскольку его помнят, поскольку на него указывают. Достаточно систематически замолчать факт – и он исчезает из политической реальности так же эффективно, как если бы его никогда не было. Именно поэтому институт независимой прессы и независимой историографии имеет для Арендт не прагматическое, а онтологическое значение: они суть хранители хрупкого фактического мира, без которого политическое пространство утрачивает общую почву.

Апория: факт как основание и факт как политический объект

Исследователи указывают на фундаментальное противоречие в позиции Арендт, которое она сама не вполне разрешает. С одной стороны, факты «упрямы» – они существуют независимо от согласия, их «ничто не может сдвинуть, кроме откровенной лжи». С другой – факты «хрупки», они «существуют лишь постольку, поскольку о них говорят», они политически уязвимы. Это противоречие не является слабостью аргумента: оно точно описывает двойственную онтологию факта – факт одновременно независим (произошло то, что произошло) и зависим (существует в политическом пространстве лишь через свидетельство и память).

Именно эта двойственность объясняет, почему стратегия «разоблачения лжи» в политике столь редко достигает своей цели. Разоблачение предполагает апелляцию к фактам – но факты, как показывает Арендт, не обладают той принудительностью, которая заставляла бы аудиторию их принять. Нежелательный факт воспринимается как «одна из интерпретаций», а само разоблачение – как политически мотивированное. Борьба за факты ведётся не фактами, а нарративами – то есть орудиями, которыми пользуется и ложь.

Арендт и концепция координат объективности

Значение Арендт для настоящей монографии определяется тем, что она завершает историко-философский диагноз, начатый в §1.1, и одновременно указывает на то, чего нельзя сделать и что необходимо сделать вместо этого.

Нельзя добиться истины в политике через разоблачение лжецов – потому что политическая ложь органична самой структуре политического действия, потому что факт хрупок и оспорим, потому что «борьба с ложью» воспроизводит ту же самую логику образотворчества. Арендт сама убедилась в этом на собственном опыте: корректные исторические факты в книге об Эйхмане были встречены не контраргументами, а организованной дискредитацией.

Необходимо иное: вместо того чтобы идентифицировать лжецов и противостоять им как лжецам, необходимо картографировать позиции – определять, из какого места говорит тот или иной агент, какие интересы структурируют его восприятие реальности, в каких тематических областях его contingent facts с наибольшей вероятностью подвергаются дефактуализации. Этот поворот – от моральной категории к эпистемической картографии – и составляет методологическое ядро концепции, развиваемой в данной монографии.

Арендт сформулировала диагноз. Следующий шаг – разработка инструмента: системы координат, в которой ангажированность измерима, зависимость видима, а дефактуализация локализуема. Именно к этому повороту обращается Часть II настоящего исследования.

§1.3. Post-truth как радикализация: Ли Макинтайр и онтология политического производства реальности

Два предыдущих параграфа описали траекторию, по которой западная мысль двигалась к феномену постправды. Платон легитимировал «благородную ложь» как исключение из нормы; Макиавелли зафиксировал ложь как регулярную практику власти; Кант попытался закрыть пространство для любых исключений и лишь обнажил неснимаемость противоречия; Арендт установила, что ложь в политике структурно неустранима, поскольку коренится в самой природе политического действия. Феномен постправды, детально исследованный Ли Макинтайром, представляет собой качественный скачок в этой траектории, а не просто её продолжение. Речь идёт не о более изощрённой лжи – речь идёт о ситуации, в которой само различие между ложью и правдой утрачивает операциональный смысл.

Определение: политическое подчинение реальности

Отправная точка книги Макинтайра «Post-Truth» (MIT Press, 2018) – критика той дефиниции, которую дал Оксфордский словарь, объявив «post-truth» словом 2016 года: «обстоятельства, при которых объективные факты менее влиятельны в формировании общественного мнения, чем апелляция к эмоциям и личным убеждениям». Макинтайр считает это определение недостаточным, поскольку оно описывает лишь симптом, но не механизм и не цель. Его собственное определение принципиально иное:

«Post-truth – это политическое подчинение реальности» (the political subordination of reality).

Разница между двумя определениями – разница между феноменологическим описанием и онтологическим диагнозом. «Факты менее влиятельны» – это наблюдение о состоянии публичного дискурса. «Политическое подчинение реальности» – это утверждение о целенаправленном производстве эпистемического состояния общества, в котором реальность подчиняется политической воле. Постправда, по Макинтайру, – не следствие человеческой слабости, не побочный эффект информационного шума, не неизбежный результат медиафрагментации. Это стратегия. Цель этой стратегии – не убедить аудиторию в ложном, а установить над ней контроль через разрушение самой возможности апелировать к общей реальности.

Классическая ложь и постправда: структурное различие

Для понимания того, что именно является новым в феномене постправды, необходимо чётко очертить его отличие от классической политической лжи, описанной в §§1.1—1.2. Это различие носит не количественный, а качественный, онтологический характер.

Классическая политическая ложь – от Макиавелли до советской пропаганды – имеет специфическое отношение к истине: она её знает. Лжец, в стандартном смысле, убеждён, что говорит нечто ложное, и стремится убедить другого в том, что ложное является истинным. Это значит, что классическая ложь признаёт приоритет истины – пусть и для того, чтобы её скрыть: лжец «противостоит истине и отказывается признать её требования». Ложь существует в системе координат, одним из полюсов которой является истина. Именно поэтому классическая ложь уязвима: если факты будут установлены, нарратив разрушится.

Постправда работает принципиально иначе. Гарри Франкфурт в эссе «On Bullshit» (1986, книга 2005) ввёл важнейшее различие: bullshitter отличается от лжеца не тем, что говорит заведомо ложное, а тем, что ему безразлично, является ли то, что он говорит, истинным или ложным. Лжец скрывает истину; говорящий bullshit игнорирует саму категорию истины. Именно поэтому Франкфурт утверждает: «Bullshit – больший враг истины, чем ложь». Ложь хотя бы эпистемологически ответственна: она есть отношение к истине, пусть и негативное. Bullshit разрывает это отношение полностью.

Макинтайр идёт дальше Франкфурта. Если франкфуртовский bullshitter индифферентен к истине как бы стихийно – из желания произвести впечатление, из лени, из прагматизма, – то постправда является организованной и целенаправленной индифферентностью к истине как политической стратегией. Постправда не просто безразлична к различию истинного и ложного – она активно производит это безразличие в аудитории. Цель – не «вы поверили лжи», а «вы перестали верить чему-либо».

Механизм тотального цинизма

Этот механизм – производство тотального цинизма – был описан Арендт применительно к тоталитарным режимам ещё в «Истоках тоталитаризма» (1951). Арендт фиксировала специфическую психологическую реакцию членов тоталитарных движений на ложь лидеров: «вместо того чтобы покинуть вождей, которые им солгали, они заявляли, что и так всегда знали, что это была ложь, и восхищались вождями за их превосходящую тактическую ловкость». Ложь была не обманом, а демонстрацией власти – властью настолько, что она могла позволить себе лгать открыто и безнаказанно.

Макинтайр прослеживает, как этот механизм воспроизводится в современном демократическом контексте. Когда Трамп утверждал, что его инаугурация собрала большую толпу, чем инаугурация Обамы – вопреки очевидным фотографиям и данным – он не преследовал цель убедить аудиторию в ложном факте. Он демонстрировал: «Я достаточно силён, чтобы утверждать свою версию реальности, и последствий нет». Это не эпистемический акт, а перформативный акт власти. Послание – не «это правда», а «я вправе определять, что является правдой».

Результат систематического применения этой стратегии – именно то состояние, которое Арендт описывала применительно к тоталитарной пропаганде: «постоянная ложь направлена не на то, чтобы заставить людей поверить лжи, а на то, чтобы никто больше ни во что не верил». Разрушается не просто конкретный нарратив – разрушается сам инструментарий различения истинного и ложного. Когда все утверждения воспринимаются как политически мотивированные, когда «факты» превращаются в «нарративы», а «объективность» – в «позицию», – тогда само разоблачение лжи теряет эффективность. Оно воспринимается как ещё один нарратив.