Максим Оськин – История Первой мировой войны (страница 83)

Сколько времени шагала та же Франция от начала Великой французской революции до установления демократической структуры президентско-парламентского образца? Через империю Наполеона, правление двух королей, империю Наполеона III – почти век с неизбежными откатами и наращиванием политического потенциала демократии на каждой новой ступени. В России же оппозиция надеялась, что все будет сделано сравнительно быстро, с опорой на теоретические достижения Западной Европы, забывая об аграрной экономике страны. Поэтому учеными и делается совершенно справедливый вывод, «что уровень западных свобод и потребления при существующем [тогда] уровне экономического развития мог быть обеспечен только очень небольшой элитарной группе за счет усиления эксплуатации всего остального общества»[256].

Нельзя забывать, что строительство капиталистической демократии в ее западноевропейском понимании предполагает первоначальное накопление капитала в гигантских размерах. Западная Европа накопила его в колониях, США – в освоении девственного пространства и эксплуатации отсталых стран Латинской Америки наряду с привлечением наиболее активных людей со всего мира. Где все это могла взять Россия?

Точно так же, как демократии Греции базировались на рабском труде, так и демократии Западной Европы ковались на труде населения колоний. Россия же могла опираться исключительно на собственные ресурсы, ибо восточный, основанный на византийской духовной традиции монархический патерналистский режим не мог предполагать такой обыденной для европейца вещи, как ограбление собственных окраин, выставив их в качестве колониальных отрезков. В этом смысле монархический принцип правления противостоял капиталистической модернизации западного образца.

И очевидно, что строительство западного капитализма в Российской империи начала двадцатого века могло стать успешным только при условии разделения нации на две неравные части, одна из которых жила бы по западным стандартам за счет другой. Но, в отличие от монархической России, где, разумеется, было эксплуатирующее меньшинство и эксплуатируемое большинство, резко сокращались все этажи (и вертикаль, и горизонталь) социальной мобильности. А главное – не было бы перспектив улучшения жизни большинства, так как оно рассматривалось бы не в качестве граждан, а в качестве «колониального населения».

Тем более что при 160 000 000 населении империи вполне можно было бы выделить 20 000 000 человек резко вверх и 140 000 000 человек резко вниз. Примерно так же произошло в нашей стране после 1991 года, только с поправкой на количество в приблизительно той же пропорции. Средний класс необходим государству в качестве опоры существования во имя строительства гражданского общества и правовой государственности, но не крупному капиталу, объективно стремящемуся расширить пространство своей эксплуатации.

Это был бы явный регресс. Ведь при монархии государственная власть своими пусть половинчатыми и зачастую непоследовательными реформами старалась «подтянуть» 130 000 000 крестьянского сословия вверх. Середняки – вот кто должен был бы составлять основную массу населения страны средний класс по европейской терминологии, при всей относительности такой характеристики. Понятно, что в характерологической государственнической системе говорить о среднем классе, обладающем экономической независимостью от государства, было бы слишком смело.

Выстроенная по западной модели демократия в России начала двадцатого столетия очевидно закрепляла бы статус-кво эпохи крепостного права (разве что без самого прикрепления к земле, да и то еще не факт). В этой ситуации Россия становилась бы несомненным сырьевым придатком Запада, чего, собственно говоря, и добивались союзники по Антанте. Глобальное распределение мировых финансовых потоков исключало Россию из ряда метрополий, переводя ее в разряд денежных и ресурсных доноров. Планы расчленения России, где с 1918 года шла Гражданская война, державами Антанты после победы над Германией и ее союзниками – это подтверждение сказанного.

Бесспорно, что рвавшийся к верховной власти капитал обо всем подобном даже и не думал. Не давал себе поводов для размышлений. Политическая власть – это всегда рычаг для усиления эксплуатации основной массы населения страны. А изменилось многое: громадное количество населения Российской империи за годы Первой мировой войны и в преддверии ее получило тот бесценный опыт, что ранее накапливался столетиями. Пятнадцать с лишним миллионов мобилизованных в вооруженные силы, бурное развитие кооперации, столыпинская аграрная реформа и многое, многое другое – все это означало, что русское крестьянство начала двадцатого века по сравнению с самим же собой двадцатилетней давности – это две большие разницы.

Оппозиция же полагала, что народ является послушным стадом в руках любой инстанции, что заявит о себе в качестве верховной власти. Между тем «война 1914-1918 годов вскрыла и убедительно показала не только пороки и слабости российской бюрократии, но и неспособность общественного организма империи функционировать в модернизировавшемся за годы всемирной бойни социальном пространстве. Это должно было бы насторожить потрясателей основ из либерального лагеря, спешивших оттеснить с авансцены утомленного самодержавием монарха. Не насторожило…»[257].

Первыми мишенями для ударов оппозиции стали преданные слуги монарха, пусть даже и имевшие на своей совести немало грехов некомпетентной деятельности на занимаемых постах. Ужели этих грехов было меньше на совести оппозиционеров? Так как армия в 1905 году выступила защитницей престола и сумела опрокинуть расчеты либералов (не забудем, что и П. Н. Милюков из Финляндии призывал к общегражданскому неповиновению государственной власти), то ее следовало обезвредить первой.

Уже после первых неудач на фронтах в войсках распускались слухи о вражде между Верховным Главнокомандующим и военным министром, что наносило ущерб интересам военных действий и вело к излишним потерям, подрывая доверие солдат к командирам. Агенты Красного Креста, военно-промышленных комитетов, прочих общественных организаций, во главе которых стояли известнейшие в стране буржуазные фамилии и члены Государственной думы, искусственно создавали в армии оппозиционные настроения. Сам же военный министр генерал В. А. Сухомлинов в письме к начальнику штаба Верховного Главнокомандующего генералу Н. Н. Янушкевичу от 10 января 1915 года сетовал, что А. И. Гучков (лидер партии октябристов и одновременно очень популярный в армии и стране «думец») даже собирает «материал для травли правительства по окончании войны»[258].

В начале войны буржуазия, бесспорно, поддержала верховную власть. Во многом это было вызвано разжиганием патриотических настроений вообще, в какой-то мере – перспективой новых территориальных присоединений, в числе коих назывались и Черноморские проливы Босфор и Дарданеллы. Главное: союз монархии Российской империи с конституционной монархией Великобритании и Французской республикой означал, что после победы начнутся политические реформы буржуазного общества по западному, а не прусскому образцу. Но постепенно, по мере «отодвигания» победы в неопределенное будущее либералы от сотрудничества с властью перешли к борьбе с ней. Был забыт и решительно отброшен в мусорную корзину тот лозунг, что выдвигался кадетской газетой «Речь» спустя несколько дней после начала войны: «отложить внутренние споры, когда внешний враг стоит у ворот».

Этот фактор явился резкой противоположностью той ситуации, что сложилась с началом войны в Европе. Европейская оппозиция в полуконституционных монархиях Германии, Австро-Венгрии, Италии пошла на союз с монархическим режимом, ибо сила – только в единении всего общества перед лицом общего врага – иноземца. Наиболее последовательным стал союз общества и власти в Германии, где социал-демократы рейхстага голосовали за военные кредиты, промышленники работали на войну, а власть стремилась учесть интересы всех слоев нации. Такой союз стал залогом германской мощи во время войны, объединив всех немцев. Проводимая канцлером Т. фон Бетман-Гольвегом «политика национального согласия, то есть признания социал-демократической партии в качестве национальной, а затем государственной силы, была бы невозможна без идеологического прозрения и буржуазии, и идеологов либерализма, и государственных деятелей. Германия могла вести войну в течение четырех лет практически против всего мира только благодаря созданной системе регулируемого хозяйства и политического альянса – гражданского мира»[259].

В России же оппозиция полагала, что «чем хуже, тем лучше». Хуже для власти – значит, лучше для буржуазии. Правда и то, что государственная власть Российской империи, в силу узости своего общеполитического кругозора (мог ли такой кругозор обеспечить безынициативный и не претендовавший не на что иное, как на выполнение царских повелений престарелый премьер-министр И. Л. Горемыкин, в начале 1914 года сменивший В. Н. Коковцова?), сама подтолкнула оппозиционные круги к противостоянию. Другое дело, что либералы довели это противостояние до прямого игнорирования интересов государства и нации. При этом было хорошо все то, что являлось плохо для государственной власти страны. Даже немцы перед войной отмечали данное явление: «Русская оппозиция, руководимая кадетами, считает, что все исходящее от правительства скверно. Когда перед японской войной русское правительство в крестьянской общине видело поддержку абсолютизму, кадеты были явными противниками общинного устройства, теперь же они относятся враждебно и к аграрной реформе»[260]. Можно вспомнить, что при голосовании в Государственной думе за проведенный в 1906 году столыпинский аграрный законопроект против голосовали левые фракции и кадеты. Кто же стоял на позициях регресса в царской России?