Максим Оськин – История Первой мировой войны (страница 82)
Именно этот институт, удерживавший общество в состоянии гражданского мира, невзирая на неудачное ведение войны и кризисные явления в народном хозяйстве, во второй половине 1915 года подвергся своеобразному удару «в спину». Именно так после войны считали германские реваншисты, полагая, что германская армия выдержала тяготы войны, и не будь в тылу Ноябрьской революции 1918 года, то война, возможно, была бы если и не выиграна, то и не проиграна.
На самом деле революция есть процесс скорее стихийный, нежели зависящий от субъективных усилий. Однако субъективные усилия отдельных лиц, социальных слоев и, наконец, всей нации и делают революцию неизбежной. В противном случае давление социальной структуры, находящейся в состоянии кризиса, ограничится глубокими реформами, носящими революционный характер по своему содержанию, но все-таки избежавшими Гражданской войны как крайнего фактора революционного процесса. Исторический пример тому – последняя русская революция 1991 года.
Буржуазная революция в полуфеодальном обществе преследует одну важнейшую цель – приведение «в соответствие реального экономического и общественного положения и формального статуса индивидов и социальных групп», а также изменение «их социального статуса в соответствии с новыми экономическими возможностями и потребностями»[252]. Цель была поставлена задолго до войны. Стремление к этой цели делало противоречия внутри правящей элиты более острыми, нежели даже противоречия между верхами и низами.
Итоги Первой русской революции 1905-1907 годов не смогли удовлетворить буржуазию. Верховная власть по-прежнему оставалась в руках дворянской элиты, пусть и тесно связанной с крупным капиталом, но еще не полностью подконтрольной ему. Напротив, верховная власть в лице правительства П. А. Столыпина, поддерживаемого императором, встала во главе модернизационного процесса. Представляется, что именно это обстоятельство как нельзя более раздражало либеральную буржуазию, ибо в этом случае монарх и исполнительная ветвь власти имели приоритет и перевес над законодательным парламентом. То есть «император, как и его оппоненты, являлся сторонником либеральных преобразований, и спор шел не о том, проводить их или нет, а о том,
Любая революция требует массовой поддержки со стороны социальных низов, чтобы устоять перед натиском силы старого режима. Бесформенное и стихийное чувство негодования и озлобления народа, объективно вызываемое ходом войны, кристаллизовала и подчеркивала антиправительственная пропаганда, ибо ведь солдатско-крестьянские массы руководствовались своими собственными представлениями о справедливости, власти и должного поведения последней в экстремальных условиях. В плане углубления негативного отношения к власти, сознательной гипертрофированности ошибок и упущений правящих кругов решающую роль сыграла рвавшаяся к власти оппозиция, возглавляемая либеральной буржуазией.
Неоднократные попытки либеральной оппозиции «подстегнуть» революционное движение, дабы впоследствии, «оседлав» его, встать во главе страны, после 1907 года неизменно проваливались. Но само по себе обладание капиталами неизбежно, в соответствии с законами исторической логики вело к схватке за власть с полуфеодальным режимом. Крупный капитал нуждался в том, чтобы его носители достигли высот государственной власти. И потому «основная причина конфликта государства и общества, приведшего в конечном итоге к революциям 1905 и 1917 годов, заключалась в борьбе за власть: лидеры либерально-радикальной общественности хотели сами руководить реформационным процессом, который непрерывно проходил в России в период империи, и на революционной волне отнять власть у бюрократии»[254].
При этом сам реформационный процесс понимался по-разному. Если царская бюрократия, не забывая об интересах дворянского сословия, все-таки пыталась опираться на патернализм, что предполагало некую высшую «справедливость» в распределении общественных благ, то либералы открыто брали пример с Западной Европы. Разумеется, что при отсутствии у России колоний объектом ограбления должны были выступить народы самой страны. В борьбе за власть оппозиция не гнушалась поддержкой революционеров, вместе с ними, хотя и преследуя различные цели, ведя борьбу с царизмом.
Действительно, революционное движение, во главе которого стояли социалисты, к июлю 1914 года явно шло на спад: баррикады в столице, обычно представляемые как новый подъем рабочего движения, явились паллиативом, что подтвердила ситуация объявления мобилизации. Конечно, это вовсе не означало, что русский социализм уничтожен, но усилия охранки и полиции, экономические успехи страны, охвативший образованное общество патриотический подъем с началом объявления военных действий – все это играло против социалистов.
Другой вопрос, что рабочее забастовочное движение послужило картой давления партии «ястребов» на колебавшегося императора в дни Сараевского кризиса. Царю отчетливо давалось понять, что неправильное решение, то есть невступление в войну против Германии, послужит катализатором очередного штурма власти, в котором пролетариат объединится с буржуазией. Таким образом, пальму первенства в противостоянии оппозиционного движения и монархизма прочно удерживала в своих руках либеральная буржуазия, отчаянно рвавшаяся к власти. Теперь уже не только во имя защиты частной собственности, что с переходом на капиталистические рельсы развития обеспечивалось и существующим режимом, но во имя обеспечения господства корпоративных буржуазных интересов по примеру ведущих стран Запада.
Современные политэкономисты, изучая реалии той эпохи, указывают, что движение социума к уровню политических свобод и материальным возможностям Запада было ограничено экономическими возможностями русского общества того времени. Разве тот же П. А. Столыпин не желал приближения к западному уровню? Но, в отличие от массы политиканов-полуинтеллигентов, последний настоящий премьер-министр Российской империи – либеральный консерватор – понимал, что для каждой политической надстройки требуется соответствующий ей экономический базис. Поэтому развитие политических свобод искусственно сдерживалось в пользу ускоренного, форсированного экономического развития. Сначала – экономика. В то же время, Манифест 1905 года и Основные законы 1906 года, в совокупности имевшие статус русской ограниченной конституции, были залогом и первым шагом на пути становления конституционной монархии.
Столыпин требовал всего-навсего двадцати лет внешнего и внутреннего покоя. Верховная власть не пожелала и не смогла обеспечить мира внешнего, а оппозиция сделала все от нее зависящее, чтобы сломать мир внутренний. Оборачивание двух миров в две войны неизбежно ломало монархическую империю, как это было продемонстрировано еще событиями Первой русской революции 1905-1907 годов, когда только лишь незначительные по сравнению с семнадцатым годом масштабы революционного процесса, мало затронувшие армию – опору государственного режима, позволили царизму вырвать пиррову победу. В условиях мировой борьбы эти масштабы коренным образом гипертрофировались: перевод жизни страны на военные рельсы, гибель кадровой армии, «министерская чехарда».
Соответственно процессы ведения внешней войны и разжигания войны внутренней также приобрели тенденцию к перманентному наращиванию в геометрической прогрессии из месяца в месяц. А экономический базис так и не был создан, и не мог быть создан за такой короткий срок: строительство капитализма по западному образцу, по сути дела, только начиналось. И нельзя забывать, что это был капитализм «догоняющего типа», «периферийный капитализм», успех строительства которого напрямую зависел от обеспечения государством сверхусилий всего общества. В. П. Данилов отмечает, что догоняющее развитие непременно усиливает роль государственной власти: «Государство принимало на себя осуществление необходимых изменений в обществе, выступало их творцом». Для этого нужна сильная власть авторитарного типа. Тем более в стране такой суровой природы и малого прибавочного продукта, как Россия. Поэтому «придавленность гипертрофированной государственной властью лишало общество способности спонтанных изменений, которые в других странах совершались как бы сами собой»[255].
В основе функционирования общества в первую голову лежит экономика, чей уровень развития решающим образом влияет на развитие культуры, внутренней и внешней политики, общей жизнедеятельности социума. Соответствующий для утверждения «британского конституционализма» или даже французской «демократии» экономический уровень еще не был достигнут. А власть манила уже теперь и сейчас. Ждать либералы не хотели.