Максим Оськин – История Первой мировой войны (страница 113)

Радикальность масс возрастала с каждым часом: если митинги 23 февраля требовали «Хлеба!», то на следующий день рядом уже стояло «Долой войну!», а 25 февраля демонстрации проходили под лозунгами «Долой царизм!». Необходимо отметить, что с декабря 1916 года ответственность за снабжение столицы продовольствием лежала не на министерстве земледелия, признавшем свое бессилие в условиях деятельности оппозиции, а на петроградской городской думе. Иными словами, продовольствовать Петроград должны были те, кто, собственно говоря, и стремился к отречению царствующего монарха. Недаром ведь воспоминания некоторых современников отмечают, что продукты, отсутствовавшие в продаже, наличествовали на складах торговцев.

Утром 25 февраля забастовка приняла всеобщий характер, и на улицы столицы были выведены войска, отказывавшиеся стрелять в народ, тем более что среди женщин было много солдаток и «Каином» не хотел быть никто. Вечером того же дня командующий войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенант С. С. Хабалов получил распоряжение царя из Ставки о немедленном прекращении беспорядков в столице. Однако нейтрально-сочувствующая позиция солдат столичного гарнизона и даже казаков воспрепятствовала исполнению приказа императора Николая II.

Стихийность событий, немедленно используемая революционными и оппозиционными партиями всех мастей, ввиду бездействия войск, постепенно стала принимать целенаправленный характер. 26 февраля, оценивая характер событий, секретные агенты департамента полиции доносили: «Движение вспыхнуло стихийно, без подготовки и исключительно на почве продовольственного кризиса. Так как воинские части не препятствовали, а в отдельных случаях даже принимали меры к парализованию начинаний чинов полиции, то массы получили уверенность в своей безнаказанности»[391].

Расширению революционного движения способствовало и то обстоятельство, что министр внутренних дел А. Д. Протопопов поспешил отстраниться от подавления начинавшегося восстания, переложив все дело на плечи некомпетентного военного градоначальника генерала Хабалова. Разногласия между людьми, ответственными за безопасность в столице, привели к тому, что усилия власти не были объединены и организованы. Да и вообще роль самого Протопопова (по сути, отстранившегося от борьбы с революцией), еще буквально вчера бывшего креатурой Милюков, и «неожиданно» ставшего доверенным лицом императора, в этих и последующих событиях еще требует своего исследователя. В итоге, столичная полиция использовалась бессистемно, а затем и просто пассивно; действия местных начальствующих лиц позволили лишь на время приостановить мятеж, который разгорелся с новой силой после присоединения к нему частей гарнизона.

В сложившейся обстановке петроградский гарнизон от пассивного и недоумевающего нейтралитета постепенно переходил к вооруженному выступлению против монархии. Именно 26 февраля на сторону рабочих встало около шестисот солдат четвертой роты запасного батальона гвардейского Павловского полка. А уже утром 27 февраля число восставших солдат составляло 10 200 человек, днем – 25 700, вечером – 66 700 человек.

Именно массовый переход солдат на сторону революции позволил ей сначала совершиться, а затем и укрепиться (парадоксально, но рабочее движение уже пошло на спад, тем более что выступление павловцев 26 февраля стало одиночным и было подавлено верными частями Преображенского полка). Как справедливо говорил один из революционеров, «ни о какой конечной победе революции не может быть речи без победы над армией, без перехода армии – активно или пассивно, но непременно в большей части – на сторону революционного народа»[392].

Верховная власть Российской империи так и не осознала, что в тяжелые времена в столице должны находиться только наиболее верные и преданные режиму войска. Армия есть основной инструмент государственной власти в любой стране, тем более, в стране авторитарной. Поэтому состояние вооруженных сил как живого организма всегда оказывает определенное воздействие на ход и исход внутриполитической борьбы.

Гибель гвардии в боях на Стоходе и нежелание Ставки перебросить в Петроград оставшиеся гвардейские войска на отдых позволили запасным солдатам столичного гарнизона, не желавшим идти на фронт, поддержать бунт. Гарнизон Петрограда был ненадежен, и это знали, но дело стояло на месте. А ведь даже в республиканской Франции в окрестности Парижа на отдых выводились только самые надежные подразделения, и преимущественно кавалерия, сохранившая свои кадры.

Незадолго до революции Петроград и прилегающий к столице район были выделены в особый округ, командующим которым и был поставлен совершенно неподготовленный для данной должности генерал С. С. Хабалов. Император Николай II предложил генералу М. В. Алексееву усилить Петроградский гарнизон некоторыми гвардейскими частями, бывшими на фронте, и заодно дать им отдых. Но генерал Алексеев, подготовлявший наступление, в котором гвардия должна была играть большую роль (гвардейские войска находились на Юго-Западном фронте, который должен был наносить главный удар в кампании 1917 года), не дал на это согласия.

Изнывавшие от скуки и безделья, в страшной казарменной скученности солдаты столичного гарнизона революционизировались быстрее, нежели к этому подталкивали военные неудачи или слухи о «предательстве». Эти люди числились, как на смех, в гвардейских полках, но никоим образом не имели никакого отношения к гвардии как субъекту определенных традиций. В большинстве своем запасные солдаты столичного гарнизона были только-только в конце 1916 – начале 1917 года призваны в вооруженные силы.

Но что это были за новобранцы? Только что отправленные в армию за участие в забастовках и акциях неповиновения рабочие и студенты Петрограда, «белобилетники», которым на этот раз не удалось избежать призыва, мужчины старших возрастов также в этот момент находились в казармах столицы. Разве этим людям хотелось воевать? Еще в докладе бывшего премьер-министра Б. В. Штюрмера от 10 сентября 1916 года предполагалось перевести из Петрограда в ближайшие местности шестьдесят тысяч человек. Надо было и дальше «разгружать» столицу, но царь был поглощен перспективами оперативно-стратегического планирования предстоящей кампании и отставил это дело «на потом».

Вдобавок масса солдат Петроградского гарнизона являлась выздоравливающими ранеными. Так, четвертые роты (а по своей численности роты в Петрограде в этот момент равнялись численности обычного батальона) запасных батальонов состояли из вылечившихся солдат, которым также предстояло опять отправиться в окопы. Разумеется, что возвращаться на фронт в подавляющем своем большинстве солдаты не желали.

Эвакуированные с фронта раненые и контуженые солдаты не слушали офицеров-тыловиков. И это скрытое неповиновение еще больше разлагало основную массу мобилизованных. Такие вещи существовали не только в столице, но и по всей России, особенно в тех городах, где количество солдат местного гарнизона приближалось к числу горожан.

К сожалению, тыловое население сочувствовало тем, кто пытался «отлынивать» от фронта. Так, в небольшом городке Белев Тульской губернии в местном театре солдат-писарь отказался выйти из театра по требованию офицера (согласно существующему законодательству, нижний чин не имел права посещать театр). При этом писарь громогласно рассуждал о правах человека и гражданина. Когда же на место прибыла полиция и потащила «тыловую крысу» из зала, присутствовавшая в зрительном зале публика, по донесению полиции, «устроила этому нижнему чину овацию»[393]. Возможно, что запрет на посещение театра и перебор. Но если каждый военнослужащий будет нарушать военное законодательство так, как ему заблагорассудится, то что же окажется в результате?

Что же касается непосредственно самих запасных гвардейских частей, то в начале 1917 года в них господствовали муштра и зачастую бессмысленная жестокость. Общее ухудшение призывного контингента, вызванное тем простым обстоятельством, что лучшая часть новобранцев и запасных уже и без того находилась в войсках, вынуждало командование всех степеней прибегать к жестким мерам. Ведь теперь в армию, в том числе и в гвардейские подразделения, попадали не только революционно настроенные рабочие, но и прапорщики из вчерашних студентов, придерживавшиеся демократических и часто антимонархических воззрений.

Ухудшение довольствия гвардейских войск в конце 1916 года, уже не отличавшееся от общеармейского, также не могло способствовать укреплению верноподданнических воззрений внутри гвардии[394]. Иными словами, в феврале 1917 года гвардейские войска, расположенные в тылу, не являлись опорой императорского престола вообще и императора Николая II в частности. Да и сами кадровые гвардейские офицеры впоследствии вспоминали, что запасные гвардейские полки, в сущности, гвардией не являлись.

Итак, массовость и сила, опираясь на традиционалистские структуры ментальности, подвели человека к революции. В условиях господства массового сознания над индивидуальным, гипертрофируются внутригрупповые социальные связи, и подчиненный этому господству индивид не в состоянии ощутить себя просто личностью, поэтому он неизбежно соотносит себя с неким «мы», противостоящим другим группам. Конечно, являясь социальным существом, любой реальный живой человек в то же время индивидуален, а индивидуальность эта представляется как степень психологической и поведенческой свободы личности, определяемой степенью привязанности ее к социуму. То есть индивидуальность в ее диалектическом отношении с социально обусловленными качествами понимается как конкретно-исторический феномен.