Максим Орлов – Закат цивилизации (приквел) (страница 3)

Виктор сделал пометку в блокноте. Затем ещё одну. Затем он перечитал написанное и понял, что его выводы выходят далеко за рамки психиатрии. Если сигнал способен считывать и воспроизводить нейронные паттерны, значит, он способен и на обратное. Не просто читать — записывать. Не просто слушать — говорить. Не просто наблюдать — управлять.

Он встал и подошёл к стеклянной стене. Пациент всё ещё лежал на кушетке, но теперь его голова была повёрнута — медленно, плавно, словно на шарнирах, — и его пустые зрачки смотрели прямо на Виктора. Губы задвигались снова, но теперь шёпот был другим. Это были не слова Виктора. Это были слова, которые Виктор никогда не произносил, но которые звучали в его голове — вчера, когда он засыпал, когда он думал о своей покойной матери, когда он вспоминал её последние слова перед смертью.

— Сынок, не бойся темноты. Темнота — это только начало.

Виктор отшатнулся от стекла. Этого не могло быть. Он никому не рассказывал этих слов. Они существовали только в его памяти. Но пациент — или то, что управляло пациентом, — только что произнесло их вслух. С интонацией матери. С её мягким, успокаивающим тембром, которого Виктор не слышал уже пятнадцать лет.

Он нажал кнопку вызова санитаров, но передумал. Вместо этого он схватил портативный энцефалограф и, нарушая протокол, вошёл в изолированную палату.

Воздух внутри был холодным и спёртым, пахнущим дезинфекцией и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как запах гниющей лилии. Пациент не шевелился, только его губы продолжали беззвучно двигаться. Виктор приблизился, держа энцефалограф перед собой, как щит, и приложил датчики к вискам пациента. Прибор запищал и выдал показания.

Дельта-ритм. Только дельта-ритм. Никакой альфа-активности, никакой бета-активности, никаких признаков сознательной деятельности. Мозг пациента функционировал так, словно его обладатель находился в глубочайшей коме, — но тело не подчинялось этому правилу. Тело жило своей жизнью. Точнее, жизнью, которую ему диктовал сигнал.

— Кто ты? — спросил Виктор, хотя знал, что пациент ему не ответит. Вернее, ответит, но чужими словами.

— Я — то, что было до вас, — произнёс пациент голосом, который не был голосом Виктора. Это был другой голос — низкий, вибрирующий, лишённый индивидуальных особенностей, как если бы говорило само пространство. — Я — то, что будет после. Я — голод, который не утолить. Я — тишина, которая не кончается.

— Ты — сигнал, — сказал Виктор. — Частота 1,3 герца. Ты воздействуешь на мозг этого человека.

— Этот человек — уже не человек, — ответил голос. — Он — дверь. Я вошёл в него, как вхожу во всех, кто открывается. А ты — ты тоже откроешься. Все открываются. Рано или поздно.

Виктор отступил на шаг. Он заметил, что из уголка рта пациента потекла струйка слюны — но это была не обычная слюна. Она светилась. Слабым, фосфоресцирующим светом, похожим на тот, который он видел на фотографиях глубинных рыб. Это было невозможно. Это противоречило всем законам биологии.

— Что ты делаешь с ним? — спросил Виктор, и его голос дрогнул.

— Я ем, — ответил голос. — Медленно. Осторожно. Чтобы не повредить оболочку. Она ещё пригодится.

Рассвет застал Виктора в той же палате. Он не спал, не ел, не отходил от пациента ни на минуту. Он записывал всё: показания энцефалографа, частоту пульса, температуру тела, изменения зрачковой реакции. Данные были чудовищны. Мозг пациента умирал — не от болезни, не от травмы, а от перегрузки. Нейронные связи разрушались одна за другой, как перегоревшие лампочки, и на их месте образовывались пустоты — идеально ровные, геометрически правильные области мёртвой ткани, словно кто-то вырезал их скальпелем. Сигнал не просто воздействовал на мозг. Он переписывал его, форматировал, приспосабливал под свои нужды — а когда ресурс заканчивался, просто выбрасывал за ненадобностью.

В 06:42 пациент перестал шептать. Его губы замерли, веки медленно опустились, и из груди вырвался последний вздох — долгий, свистящий, похожий на звук выпускаемого из шины воздуха. Мониторы запищали ровным, непрерывным сигналом. Виктор стоял над телом и смотрел, как бледнеет кожа, как остывают конечности, как гаснет тот странный, фосфоресцирующий свет в уголках глаз. Он ничего не чувствовал. Ни скорби, ни страха, ни облегчения. Только пустоту — ту самую, о которой говорил голос. Тишину, которая не кончается.

Он вышел из палаты и направился в свой кабинет. Ему нужно было написать рапорт.

Рапорт занял четыре часа. Виктор писал его от руки — не потому, что не доверял компьютерам, а потому, что только ручное письмо позволяло ему думать. Он описывал историю пациента: как его нашли, в каком состоянии, какие процедуры проводились, какие препараты вводились. Затем перешёл к наблюдениям — к голосу, копирующему его собственный, к фосфоресцирующей слюне, к разрушению нейронных связей. Закончил он выводами.

«На основании полученных данных можно утверждать, что сигнал на частоте 1,3 Гц представляет собой не просто электромагнитную аномалию, но целенаправленное воздействие неизвестного источника на центральную нервную систему человека. Характер этого воздействия — паразитический. Сигнал считывает нейронные паттерны, воспроизводит их и в конечном счёте замещает собой, что приводит к полному разрушению личности и смерти мозга. Рекомендую немедленно прекратить любые работы, связанные с усилением или ретрансляцией данного сигнала, и инициировать международное расследование источника, находящегося на дне океана в районе строительства объекта корпорации „Башня“».

Он перечитал последний абзац и подчеркнул слово «немедленно» дважды.

Затем он отнёс рапорт администратору Госпиталя.

Администратора звали господин Кречет. Это был человек лет пятидесяти с лицом, которое можно было бы назвать приятным, если бы не глаза — холодные, ничего не выражающие, как у рыбы. Он сидел в своём кабинете, обитом панелями из искусственного дерева, и просматривал какие-то бумаги, когда Виктор вошёл без стука.

— Доктор Виктор, — произнёс Кречет, не поднимая головы. — Вы нарушаете субординацию. Но я вас прощаю — у вас была тяжёлая ночь.

— У меня есть рапорт, — сказал Виктор, кладя папку на стол. — Чрезвычайной важности. Это касается сигнала.

Кречет поднял глаза. Он посмотрел на папку, затем на Виктора, и его губы изогнулись в улыбке, которая не имела никакого отношения к веселью.

— Сигнала? — переспросил он. — Какого сигнала?

— Того самого, который фиксируется на частоте 1,3 герца. Который идёт из-под океана. Который корпорация «Башня» использует в своём проекте. — Виктор заставил себя говорить ровно, без эмоций. — Мой пациент, Объект 17-К, умер сегодня утром. Его мозг был разрушен этим сигналом. Я зафиксировал все данные. Я требую немедленного реагирования.

Кречет взял папку, открыл её и пробежал глазами по строчкам. Его лицо не менялось. Он читал так, словно перед ним был не рапорт о смерти человека, а бухгалтерский отчёт.

— Доктор Виктор, — сказал он наконец, закрывая папку. — Я ценю ваше усердие. Ваш профессионализм не вызывает сомнений. Но боюсь, вы допустили ошибку.

— Ошибку?

— Да. Вы интерпретировали данные слишком... вольно. Сигнал, о котором вы говорите, является частью геомагнитного фона планеты. Он изучается уже несколько десятилетий и не представляет угрозы для человека. Смерть вашего пациента вызвана естественными причинами — вероятно, последствиями длительного пребывания в токсичной среде. Я понимаю, что вы перенервничали. Долгая ночь, стресс, переутомление. Но рапорт с такими выводами я принять не могу.

— Это не интерпретация, — Виктор повысил голос. — Это факты. Зафиксированные приборами. Проверенные. Перепроверенные. Вы можете сами посмотреть данные.

— Я посмотрю, — пообещал Кречет, откладывая папку в стопку с другими бумагами — судя по всему, предназначенными для архива, а не для рассмотрения. — Но вы должны понимать, доктор, что у Госпиталя есть определённые обязательства перед спонсорами. Корпорация «Башня» финансирует наше учреждение. Их проект «Ковчег-2» — это спасение для миллионов людей. Если мы начнём распространять непроверенные сведения, которые могут дискредитировать проект, — это будет удар по всему человечеству. Вы этого хотите?

— Я хочу правды, — сказал Виктор.

Кречет вздохнул — устало, снисходительно, как вздыхает учитель, объясняющий прописную истину нерадивому ученику.

— Правда, доктор Виктор, — это то, что нам позволяют видеть. А то, что нам не позволяют, — это не правда. Это просто шум. И ваша задача как учёного — отделять первое от второго. Я надеюсь, вы меня поняли.

Виктор понял. Он понял больше, чем Кречет хотел сказать. Он понял, что администратор Госпиталя подконтролен «Башне». Что рапорт не пойдёт дальше этой стопки. Что данные с приборов будут стёрты или подделаны. Что пациент, которого он пытался спасти, был не первым и не последним — просто раньше таких называли «несчастными случаями», «осложнениями», «побочными эффектами». А теперь, когда появился тот, кто назвал вещи своими именами, его попросили замолчать.

— Я понял, — сказал Виктор. — Я вас понял.

Он развернулся и вышел из кабинета, не попрощавшись.

В коридоре он прислонился к стене и несколько минут стоял, пытаясь выровнять дыхание. Ярость, которую он подавлял во время разговора, теперь рвалась наружу, но он сдержал её. Кричать было бесполезно. Жаловаться — некому. Правительства больше не существовало, существовала только корпорация и её проект. Он был один.