Максим Орлов – Закат цивилизации (приквел) (страница 2)

Сейчас он смотрел на этот компас и не верил своим глазам. Стрелка не указывала на север. Она медленно, едва заметно вращалась против часовой стрелки, описывая полный круг примерно за две минуты. Иногда она замирала — на несколько секунд, на минуту, — и в эти моменты Михаил чувствовал, как внутри него что-то сжимается в тугой, холодный узел, потому что стрелка замирала в одном и том же направлении. Не на север. На восток. Туда, где в океане, в двухстах километрах от базы, росла стальная конструкция Башни, и где море светилось собственным, пульсирующим светом, и где — он знал это теперь с уверенностью, от которой леденели пальцы, — под толщей воды лежало нечто.

Он потянулся к компасу, чтобы снять его с панели, но отдёрнул руку. Металлический корпус прибора был тёплым. Не нагретым от солнца — солнца не было уже вторые сутки, только жёлтая пелена кислотного шторма. Тёплым изнутри.

Михаил выбрался из кабины через аварийный люк — основной трап заклинило. Он спрыгнул на посадочную платформу и огляделся. База — бывшая военная станция снабжения, переоборудованная под эвакуационный пункт, — выглядела так, словно по ней прошёлся ураган. Прожекторы на вышках мигали, работая на четверть мощности. Ангары были открыты, и в них толпились люди — сотни, может быть, тысячи человек, которых привезли другие пилоты. Воздух пах гарью, озоном и той особой едкой кислинкой, которая теперь сопровождала каждый вдох. Небо было жёлтым — не закатным, не утренним, а именно жёлтым, как гной, и в нём не было ни просвета, ни облака, ни звезды.

К Михаилу подбежал дежурный офицер — молодой парень в защитном комбинезоне, с нашивкой «Временная администрация».

— Капитан, сколько у вас на борту?

— Двести три человека. Архипелаг-9. Это последние.

— Последние, — повторил офицер, и в его голосе не было ни удивления, ни скорби — только смертельная, механическая усталость человека, который слышит это слово уже не первый раз за день. — Мы разместим их в ангаре четыре. Сами пройдите в штаб — там связь с материком ещё работает. Вам нужно доложить.

— Связь работает? — переспросил Михаил.

— Пока да. Но говорят, что через пару часов накроет и её. Шторм движется на запад. Материк эвакуируют. Вернее, пытаются.

Михаил пошёл к штабу. Он шёл медленно, чувствуя, как дрожат колени, и не только от усталости. В ушах всё ещё звучал тот низкий, бархатный голос, который он слышал над океаном, когда глайдер попал в аномалию. ПРИГЛАШЕНИЕ. Это слово не исчезло. Оно засело где-то в глубине сознания, как заноза, и пульсировало в такт сердцебиению — реже, чем нужно. Медленнее. 1,3 герца. Он не знал тогда этой цифры, но уже чувствовал её своим телом.

В штабе было немноголюдно. За столом сидел пожилой связист с седыми усами и расстёгнутым воротником кителя. Перед ним стоял древний, ещё довоенный, радиотерминал с ламповым усилителем — единственная техника, которая продолжала работать в условиях тотальных электромагнитных помех. Связист поднял глаза на Михаила и молча кивнул на трубку.

— Вас вызывает материк. Какой-то учёный из Госпиталя психокоррекции. Спрашивает всех пилотов, вернувшихся из восточного сектора.

Михаил взял трубку. Голос на том конце был молодым, взволнованным, но пытающимся держать себя в руках.

— Говорит доктор Виктор, Госпиталь психокоррекции, Центральный корпус. С кем я разговариваю?

— Капитан Михаил, гражданская авиация, эвакуационный флот. Позывной «Атлант-четыре».

— Капитан, вы проходили над сектором, где корпорация «Башня» возводит свой объект?

Михаил помедлил.

— Проходил.

— У меня к вам один вопрос, капитан. — Виктор замолчал на секунду, и в трубке слышно было только шипение помех и чьё-то далёкое дыхание. — Вы слышали что-нибудь? Что-то необычное? В голове?

Михаил почувствовал, как холодные иглы впиваются в затылок.

— Да, — сказал он. — Слышал.

На том конце провода воцарилась тишина. Затем Виктор произнёс — тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их подслушивают:

— Я так и знал. Я знал. Запишите мою частоту. Свяжитесь со мной, когда сможете говорить свободно. Это очень важно, капитан. Это важнее всего.

И отключился.

Михаил положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно. Затем он вышел из штаба и направился к ангару, где разместили его пассажиров. Ему нужно было убедиться, что они в порядке. Ему нужно было найти жену. Ему нужно было услышать голос дочери.

Жена ответила после третьего гудка. Связь была плохой — голос пробивался сквозь треск и затухания, — но это был её голос. Живой. Тёплый.

— Миша? Ты где? Ты вернулся?

— Вернулся. Я на базе. Всё хорошо.

— Ты ранен?

— Нет. Просто устал.

Она помолчала. Затем сказала — и в её голосе была та особая интонация, которую он узнал бы из миллиона, интонация жены, которая знает своего мужа слишком хорошо, чтобы верить его словам:

— Ты лжёшь.

Он закрыл глаза и прижался лбом к холодному металлу переборки. Ему хотелось рассказать ей всё. О светящемся море. О глазе, который открылся на дне. О голосе, который произнёс «ПРИГЛАШЕНИЕ» прямо в его голове. О компасе, который больше не показывает север. Но вместо этого он сказал:

— Дай трубку Алиске.

Маленькая Алиса взяла трубку — он услышал её дыхание, частое, как у воробья, — и затараторила:

— Папа! Папа, ты скоро приедешь? Ты обещал! У меня день рождения через месяц, ты помнишь?

— Помню, — сказал он, и комок в горле стал плотнее. — Обязательно приеду. Я привезу тебе подарок.

— Какой?

— Компас. Тот самый, который висит у меня в кабине. Он особенный. Он всегда показывает дорогу домой.

— А он правда всегда показывает?

— Всегда, — солгал Михаил. — Слушайся маму. Я скоро вернусь.

Он положил трубку и долго сидел в темноте, глядя на компас, который теперь лежал у него на ладони. Стрелка больше не вращалась. Она замерла, указывая на восток. На Башню. На бездну.

Он знал, что больше не вернётся. Знал с той самой минуты, как увидел глаз под водой. Но он ещё не знал, что именно ему предстоит сделать. Он только чувствовал: его рейс ещё не окончен. Последний рейс — не этот, а другой, который случится через несколько лет, когда Башня будет достроена, когда Гай соберёт первых гостей и когда Древнее впервые за триста лет получит свой пир. Тогда он, Михаил, пойдёт туда — не как пилот, не как спасатель, а как человек, которому нечего терять и которому есть за что мстить.

А пока он сжимал компас в кулаке и слушал, как на улице завывает сирена — ещё одна волна эвакуации, ещё один борт, ещё одна горстка спасённых из мира, который умирал на глазах.

Конец первой главы.

Глава 2. Пациент зеро

Ночь в изоляторе тянулась бесконечно.

Виктор сидел в наблюдательной рубке — маленькой комнате с прозрачной стеной из армированного стекла, за которой в мертвенном свете медицинских ламп лежал пациент. Настоящее имя пациента было неизвестно. В документах он значился как «Объект 17-К», но санитары прозвали его Шёпотом — за то, что он не говорил, а именно шептал, непрерывно, монотонно, на одной частоте. Этот шёпот не прекращался ни на минуту с того момента, как рыбаки нашли его в лодке посреди мёртвой зоны — области океана, откуда ушла вся рыба, вся планктонная взвесь, вся жизнь. Он был единственным живым существом в радиусе ста километров от эпицентра, если не считать тех, кто его нашёл.

Виктор смотрел на мониторы и пытался найти хоть какую-то закономерность. Электроэнцефалограмма показывала идеальный синусоидальный ритм — 1,3 герца, глубокая дельта-активность, соответствующая фазе сна без сновидений или глубокой коме. Но пациент не спал и не был в коме. Его глаза были открыты, зрачки расширены на всю радужку, и он смотрел в потолок с выражением, которое Виктор не мог классифицировать ни по одному психиатрическому справочнику. Это не был страх. Не была апатия. Это было... вслушивание. Будто он слушал что-то, чего никто другой не слышал.

— Объект 17-К, — произнёс Виктор в микрофон, и его голос через динамики разнёсся по изолированной палате. — Вы меня слышите? Меня зовут доктор Виктор. Я здесь, чтобы помочь вам.

Пациент не пошевелился. Но его губы — сухие, потрескавшиеся, покрытые белым налётом — задвигались быстрее, и шёпот стал громче. Виктор усилил звук и прислушался. То, что он услышал, заставило его кровь замереть.

Пациент говорил его голосом.

Это была не имитация. Не пародия. Не повторение услышанных слов. Это была точная, до мельчайших интонационных оттенков, до неправильного придыхания на букве «т», до лёгкой картавинки, которую Виктор стеснялся с детства, — копия его собственного голоса. Но говорил не он. Говорил пациент, используя его голосовые связки, его артикуляцию, его манеру речи, записанную где-то в глубине мозга и воспроизведённую с точностью звукозаписывающего устройства.

— Вы меня слышите? Меня зовут доктор Виктор. Я здесь, чтобы помочь вам, — повторял пациент, и каждое слово было как удар молоточка по оголённому нерву. — Вы меня слышите? Меня зовут доктор Виктор. Я здесь, чтобы помочь вам...

— Прекратите, — сказал Виктор, и пациент тут же повторил: «Прекратите. Прекратите. Прекратите», — с той же интонацией, с тем же нажимом, с той же ноткой плохо скрытого страха, которую Виктор услышал в своём голосе и ужаснулся.

Он отключил микрофон и несколько минут сидел неподвижно, глядя на свои руки. Они дрожали. Это было непрофессионально. Доктор не должен дрожать перед пациентом. Но доктор никогда не сталкивался с тем, чтобы пациент говорил его голосом, используя его речевые паттерны, которые не могли быть известны никому за пределами его собственного сознания. Это означало, что сигнал — тот самый сигнал на частоте 1,3 герца, который он фиксировал уже несколько недель, — мог каким-то образом считывать нейронную активность. Не просто влиять на неё, а именно считывать. Читать мозг, как открытую книгу.